• 5

2 файл

Пророческое чувство близкого всенародного бедствия, томившее Иоанна, вскоре после него оправдалось. В лице его сына прекращался царственный род, с которым так неразрывно была связана идея Царя, только непосредственно, в лицах сознаваемая народом. В минуту кончины последнего лица, замкнувшего собою целый рад В. Князей и Царей, должно было упраздниться живое средоточие государства, и Феодор, разумеется, бессознательно, перенес это средоточие в сферу Церкви, возвысив ее первосвятителя на крайнюю ступень церковного чиноначалия, облекши митрополита в сан патриарха всея Руси. Борис Годунов принял деятельное участие в исполнении мысли Феодора 1 и приготовил себе в лице Иова, ему преданного, важного союзника для своей личной цели.

 

Переименованием митрополита в патриарха на первый случай ничего не изменилось в его отношениях к подчиненному ему духовенству и к светской власти. Определено было избирать и ставить патриарха собору русских епископов и посылать извещение к Константинопольскому и через него к другим патриархам. Последние в свою очередь посылали новоизбранному подтвердительные грамоты. Через это наша Церковь, в продолжение некоторого времени оторванная от Восточной Иерархии, вошла снова в теснейший с нею союз. Дела церковные в России стали совершаться правильнее; в них участвовали советом все восточные епископы. Права Первосвятителя Русского в отношении к судопроизводству, управлению и собиранию пошлин также остались по-прежнему.

 

Но огромное значение имел сам по себе новый титул и необходимо должен был со временем привести за собою приращение власти. Вспомним, что в продолжение веков Патриарх имел для России значение верховного следующее: "Блага есть речь ваша, еже старпом дети обучати и поганые в веру обращати: то есть долг всех вас. Туне есть чернцев Ангелом подобными именовати: нестьбо им сравнения ни подобия никоегохе... се долг ваш учити; учити же младенцы не только читати и писати, но читаемое право разумело, м пр. Точно такое же понятие о монашестве имел Петр Великий. Вообще замечательно, что как скоро монашество приходило в упадок и, забывая свое назначение, уклонялось в пути мира, то в противодействие возникало со стороны светской власти стремление, противное духу монашества, желание возложить на него общественную обязанность, извлечь из него положительную пользу для государства.

 

судии и правителя Церкви, что, находясь вне пределов России, он представлял собою власть, совершенно независимую от власти наших князей, и что последние часто должны были перед нею склоняться. Понятие об этой независимой, высокой власти для народа русского слилось с патриаршим титулом, и этот титул, с согласия всей Православной Церкви, царь Феодор возлагал на Иова.

 

Немедленно по смерти Феодора и по удалении Ирины в монастырь, Патриарх естественным ходом дел стал во главу управления. Не было лица во всей России, которое могло бы стать с ним на одном раду. Дело избрания Борисова было ведено им, как первым членом Думы.

 

Вот как он выражается в соборном определении: "Понеже видехом безгосподарно Российское Царствие и стадо Христово небрегомо и гиблемо, и того ради скорбехом и в печали быхом, яко овца не имуще пастыря, и по благодати Св. Духа даже и до нас смиренных епископов дойде, тою благодатию имамы власть, яко Апостольстии ученицы многи испытани, и по правилом, сшедшимся собором, поставляти своему отечеству пастыря и учителя и Царя достойно, егоже Бог избра". 2

 

Актом избрания Бориса на царство свободное участие Патриарха в делах государственных кончилось; хотя, соблюдая древний обычай, Борис ни к какому важному делу не приступал, не помыслив и не посоветовав с своим богомольцем. 3 Из похода против крымцев Патриарх получал от Царя известительные послания, в которых он величал его "твердым столпом православия, неоскудным источником духовных учений, архиереем богодухновен-ным, в духовных подвизех вышеестественным, Великим Господином и Государем своим, и пр.".4 Патриарх отвечал таким же плодовитым и натянутым слогом, благодарил и прославлял "во Царех пресветлейшаго, преславнаго И высочайшаго крепкаго и непреклоннаго, истиннаго Поборника и правителя Христианской веры. Великого Государя и Царя Бориса", смиренно молил "его царское остроумие, да не позазрит его худоумию" и пр.5 По возвращении Бориса из Серпуховского похода Патриарх встретил Царя с приветственною речью и вслед за тем повергся перед ним на землю со всем освященным собором.

 

Вероятно, также по требованию Бориса, сознававшего всю шаткость своей власти, Иов беспрестанно обращался к народу, в длинных грамотах напоминал ему, как единодушно и настоятельно вся Россия звала Бориса на престол, как усердно ему присягали, молил и увещевал служить ему верно.6

 

Наконец, когда при имени Димитрия содрогнулась вся Россия и забыла о царе, ею избранном, Патриарх всеми силами старался поддержать Бориса, поразил Отрепьева анафемою, разослал увещевательные грамоты по всему царству, предписал молебствия; но его не слушали. Слишком тесно участь его была связана с участью несчастного Бориса. Его всем известная, безусловная покорность царю лишала голос его всякой силы. Иова свергли и сослали в Старицкий монастырь. Народ об нем даже не жалел.

 

Воцарение Самозванца было бедствием для Церкви, равно как и для государства. За беззаконным свержением Иова следовало столь же беззаконное избрание лжепатриарха Игнатия, подозреваемого в наклонности к католицизму.7 Толпа иезуитов, вслед за Самозванцем, проникла в самое сердце России. Неотступно упрашивая его ввести Римскую веру, они в то же время, сколько могли, распространяли свое учение. Надежды их не сбылись; но пребывание их в Москве в такое время, когда Церковь была угнетена, когда каждый поступок царя и его любимцев оскорблял православие, когда на верховной кафедре восседал лжепатриарх, смотревший на все это равнодушно, должно было иметь на народные понятия вредное влияние. Не оно ли отозвалось позднее в частых покушениях на жизнь Петра? Вспомним, что в то время иезуиты проповедовали на Западе демократическое, революционное начало, господство народа, впервые ими провозглашенное, поджигали подданных к восстанию против государей, непокорных Церкви, и оправдывали цареубийство, как богоугодное дело.

 

Кровавою местью кончилось царствование Самозван-да. Партия, его низвергнувшая, присягнула Шуйскому; нo не долго держался на престоле этот призрак царя. Другая партия его свергла и постригла. Во все продолжение этого периода, от смерти Бориса до свержения Шуйского, периода темного, исполненного измен и клятвопреступлений, Церковь играла страдательную роль. Личные страсти и интересы партий, сталкиваясь между собою, заслоняли ее. Наконец, явился достойный ее представитель, предназначенный на великое дело. Митрополит Казанский Гермоген, которого преследовал Яхедимитрий за мужественное сопротивление. Шуйский возвел его в сан патриарха, и долго он стоял за Шуйского, убеждая его врагов не преступать данной ему присяги. Но они взяли верх, и тогда Гермогену удалось удалиться из Думы1. Этим он отрешил себя и в лице своем всю Церковь от интересов партий и возвратил ей всю нравственную власть ее.

 

Боярская Дума избрала Владислава. Патриарх не ожидал добра от иноплеменника и католика и предлагал князя Василия Голицына или Михаила Романова. Но его не слушались. Все партии по-видимому мирились в избрании королевича; и так была сильна потребность восстановить верховную власть, что вся Москва присягнула Владиславу в одной надежде, что он обратится к Православию. Гермоген, не желая преждевременным противодействием лишать Россию возможности выхода из бедственного положения, принимал присяги на Давидовом поле; но он не разделял всеобщих надежд и внутренне решился, в случае отказа со стороны королевича крес-титься в нашу веру, отвергнуть его. Замечательны слова, Которыми он встретил Салтыкова и Масальского: "Будет Пришли вы в Соборную Апостольскую Церковь правдою, 4 не лестию, и будет в вашем умысле не будет нарушение Православной, христианской вере, то буди на вас благословение от всего Вселенского Собору и мое грешное благословение; а будет вы пришли с лестию и нарушение Идет в вашем умысле православной, христианской, истинной вере, то не буди на вас милость Божия и пречистыя Богородицы, и будте прокляты от всего Вселенского Собору..."8

 

Готовились отправить посольство в Польшу для ис- прошения Владислава на царство. В составлении посольского наказа Патриарх, как кажется, участвовал более, нежели в избрании. Послам велено было крепко стоять за следующие условия, из которых первое названо большим делом: Владиславу креститься в православную веру до приезда в Москву, позволить боярам и всей земле казнить смертию тех, которые своим малоумием похотят от Греческой веры отступить к Римской, не иметь с Папою переговоров, ни сношений о вере, ссылаться с ним, если будет нужно, только о делах политических .9

 

С убедительною просьбою не склоняться ни на какие уступки, предосудительные для Церкви, Гермоген отпустил митрополита Филарета в Польшу. Но Сигизмунд медлил и хотел России для себя. Надежда со стороны Польши миновалась. Самозванцам уже не верили; Боярская Дума упала в народном мнении; все партии истощились и потеряли надежду на сочувствие и доверие к себе самим. И тогда предстала во всем величии Церковь, и в ней слились высокие интересы государства и веры. Только тогда она могла свободно подать голос, как Церковь, и быть услышана. Всеобщее народное восстание за спасение православия и за независимость отчизны началось на ее призыв .10 И как резко в речах своих разнились от частных, мелких и бессильных партий те, которых двигала и соединяла бескорыстная любовь к вере. Нижегородцы писали к вологжанам: "Господам братьям нашим всего Московского государьства. Братия семи и сродницы, понеже от святая купели святым крещением породихом-ся", и пр.11 В другой грамоте встречаем следующее: "Тол-ко коренью основанье крепко, то и древо неподвижно; толко коренья не будет, к чему прилепиться? Здесь образ Божия Матере, вечныя заступницы... и великие светильники и хранители, Петр и Алексей и Иона Чюдотворцы; или вам православным крестьяном то ни во что ж поставить"?... У нас православных крестьян, вначале Божия милости и Пречистыя Богородицы и Московских Чюцотворцов, да первопрестолник Апостолныя церкви святейший Ермоген Патриарх прям, яко сам пастырь, душу свою за веру крестьянскую полагает несумненно, и ему все крестьяне православные последуют, и пр."12

 

Итак, все взоры были устремлены на Гермогена; он быд душою восстания и двигателем всей России. Ему одному повиновались. Бледная Боярская Дума с своими указами перед ним исчезала. Вот что писал об ней Ляпунов, от имени всего Рязанского ополчения: "Мы бояром Московским давно отказали и к ним о том писали, что они, прелостяся на славу века сего. Бога отступили и дриложилися к Западным и к жестокосердным, на своя овцы обратились".13 Наше посольство в Польше, не видя под боярскими указами патриаршей подписи, не слушалось их; от имени Гермогена выдавались гонцам подорожные "для всей земли скорово, ратново дела.14 К нему из городов присылались списки ратных людей.15

 

Ополчение собралось под стенами Москвы, и тут уже присягали не чтить ни Владислава царем, ни бояр Московских правителями, а служить одной Церкви, до соборного избрания нового Царя. Между тем Гермоген до конца пострадал за веру, завещав начатый им подвиг архимандриту Дионисию, келарю Авраамию и другим. И святое дело восторжествовало. В живом сознании единства веры исчезли интересы партий; им удержалась Россия на краю погибели и спасена ее политическая независимость и целость. Итак, то самое начало, под сению которого возникло и органически разрослось государство, единство веры, выражаемое Церковью, и в этот раз не изменило; оно вынесло Россию из ужасного кризиса междуцарствия.

 

Единодушным избранием Михаила Феодоровича ПОРЯДОК был восстановлен. Произвол партий, порожденных безначалием, уступил законному действию верховной власти; но еще долго отзывались бедствия междуцарствия. Казна была истощена, города, села и монастыри опустошены; часть жителей перебита, шайки казаков Рйскали повсюду и грабили для себя, а война с Польшею и Швециею все еще продолжалась. При этих трудных обстоятельствах, порядок управления должен был измениться. Новоизбранный царь призвал к содействию все чины и сословия, ибо общее дело требовало совокупных усилий и чрезвычайных пожертвований. В первые годы царствования Михайлова, Соборы и Земские Думы следовали одни за другими почти беспрерывным рядом. Можно сказать, что Дума, избравшая Михаила, долго не распускалась и оставалась вокруг него, как живое, постоянное свидетельство единодушного, всенародного его избрания. После стольких неудачных избраний, такое свидетельство было необходимо.

 

Все важнейшие меры для восстановления порядка были принимаемы на Соборах и Думах и издаваемы в форме всемирных приговоров и соборных определений. Духовенство, как первое государственное сословие, принимало в них самое деятельное участие. От имени митрополитов, епископов и всего священного чина посылались грамоты к богатым гостям с требованием займа для уплаты жалования войску, к атаманам и всему казачьему войску, все еще воевавшему по-своему и для себя, с увещаниями действовать для общей пользы против Заруцкого и Марины.16

 

Этот благодетельный союз государства и Церкви еще более скрепился, когда возведен был Филарет на степень Патриарха. Отец Михаила "по плотскому рождению и по духовному чину", как говорится в грамотах того времени,17 был постоянным помощником и советником юного Царя и разделял с ним тяжелый труд управления. Последний ничего не определял, особенно в делах внутренних, не усоветовав с Патриархом. Так, по совету последнего, предписана была новая перепись городов и сказано в грамоте: "чтобы нам и отцу нашему богомолцу Филарету Микити-чу всякие нужи и тесноты и недостатки были ведомы".18 В другой грамоте, ответной к воеводе Шейну, встречаются следующие слова: "писали есте к нам и ко отцу нашему, к Великому Государю Святейшему Патриарху, и пр." ,19 из коих видно, что даже отписки о военных действиях писались на имя Царя и Патриарха. Точно так же и челобитные от светских лиц, напр., "Государи смилуйтеся, дохалуйте".20 Часто попадаются следующие формулы: "указали мы и отец наш... Государь и свят. Государь Дягриарх указали".21 Это отношение, основанное на указах кровных Царя к Патриарху, возвысило все вообще духовенство. Из юридических памятников видно, что оно пользовалось в то время особенным уважением. Мы приведем в свидетельство одно место из Царской грамоты к воеводе Мезецкому о порядке сношений с шведским начальством по делам православного духовенства. Царь предписывал воеводе переписываться с маршалком, а не митрополиту; ибо "он (митрополит) человек духовной и чину великаго, и ему с иноземцы ссылаться непригоже".22

 

Филарет Никитич стал употреблять постоянно титул Великого Государя.

 

Права духовенства не изменились. Жалованные, тарханные и несудимые грамоты, данные монастырям и святителям, по древнему обычаю представляемы были Михаилу, который переписывал их на свое имя с большими подробностями и с некоторыми исключениями. Напр., церковные земли не платили пошлин и не исправляли повинностей, опричь ямских денег и стрелецких, хлебных запасов и городового и острожного дела, и пр.23 В случае войны, собирались даточные люди. Монастыри, опричь духовных дел, ведались в Приказе Большого Дворца.24

 

Судопроизводство патриаршее распространилось в 1625 г. по совету и по прошению В. Государя и Патриарха Филарета Никитича и по указу Михаила Феодоровича, все монастыри, соборные церкви, ружные и приходские храмы, находившиеся в городах и десятинах Патриаршей области (опричь митрополичьих и архиепискуплихи епис-куплих десятин), и которые, во всех делах, кроме духовных, ведались в Приказе Большого Дворца, поступили под непосредственное управление, ведомство и суд Патриарха, кроме татьиных, разбойных и кровавых дел, с правом налагать и собирать дань и оброк6. На патриарших, дворовых и приказных людей, детей боярских и всяких чинов людей, которые живут в патриарших в домовых вотчинах, суд давался только на патриаршем дворе, и судил сам Патриарх. Этой привилегией пользовались исстари наши Митрополиты и Патриархи, как видно из слов, встречающихся в боярском приговоре: "При прежних Государех ни в которых приказех на них суда не давыва-ли, а судили их на Патриарше Дворе, что судные дела слушает и указывает Патриарх".25 Но, по восшествии своем на престол, до возведения Филарета в сан Патриарха, Михаил Федорович отменил этот порядок, ибо не было Патриарха: "По нашему указу, ведали их (патриарший владения) судом и управою, кроме духовных дел, во всяких делех в Приказе Болшого Дворца".26 Потом он снова установил прежний порядок.

 

Вместо суда смесного, тяжбы между лицами духовными или подвластными духовенству и мирскими людьми судились всегда в том Приказе, ведомству которого принадлежал ответчик; следовательно, духовные лица и церковные люди в приказе Большого Дворца или на Патриаршем Дворе. Ответчик, сняв с себя обвинение, имел право тут же, не сходя с места, искать встрешно на истце. 27

 

Около этого времени часто упоминается о Патриаршем Разряде и о Патриаршем Дворцовом Приказе. Вероятно, основание их восходит к учреждению Патриаршества, хотя с достоверностью определить этого, кажется, нельзя. В последнем сидел боярин, которого в своих грамотах Патриарх называет своим и государевым боярином. Последнее - вероятно потому, что он назначался царем, а может быть, и потому, что самый дворцовый или казенный Приказ Патриарший назывался также Государевым.28

 

Но отношение Патриарха Филарета к царю, и в их лице Церкви к государству, как основанное на родстве и условленное временным состоянием России, не могло остаться навсегда, быть отношением постоянным. Новая династия утвердилась на престоле; внешние войны и внутренние беспорядки прекратились; и тогда вопрос о том, какое место Церковь должна занимать в государстве, как цохет быть определено юридически их взаимное отношение, этот вопрос, так сильно занимавший Иоанна Грозного, но на время задержанный в своем живом развитии бурею междуцарствия, двинулся вперед к своему разрешению.

 

Еще в XVI ст. на Стоглавом Соборе Иоанн Грозный имел, как кажется, мысль привести в полное согласие закон государственный и закон церковный и составить уз них один кодекс. Дело, им начатое, продолжалось изданием Уложения. В 1640 году, в третье лето своего царствования, Алексей Михайлович, "советовав со всем священным Собором и говорив с Боярами и Думными людьми", определил изложить общим советом собрание законов, "чтобы Московскаго Государства всяких чинов лю-дем от большаго до меньшаго чину, суд и расправа была во всяких делех всем равна". Первым элементом вошли в Уложение статьи, пристойные к государственым и земским делам, из правил Апостольских и Святых Отцов и из градских законов Греческих Царей. Мы выпишем из Уложения статьи, содержащие в себе новые учреждения относительно Церкви, и не будем упоминать о тех, в которых подтверждается старый порядок.

 

Глава первая: о богохульниках и церковных мятежниках: иноверцев и православных, возлагающих хулу на Бога, Божью Матерь, на Крест или Святых угодников, обличив, казнить, сжечь. Нарушителей благочиния в Церкви во время службы казнить смертью, без пощады. Оскорбляющих Святителя во время службы предавать торговой казни.

 

В главе десятой, о суде, исчисляются наказания за бесчестие и обиды, наносимые духовному чину. Род и степень наказания условливается саном оскорбленного, от Патриарха до простого ключаря, и оскорбителя, от боярина до дворового человека. Напр., "будет Боярин или Окольничий или Думный человек обесчестит словом Патриарха, то виноватого отослати к Патриарху головою". В других случаях определялась денежная пеня, тюрьма, торговая казнь, и пр. Всякое вообще оскорбление святыни наказывалось строжайшим образом. Государственная власть, вооруженная всею беспощадною строгостью закона, является здесь оберегающею внешнюю сторону Церкви, ту, которая, проявляясь в сфере самого государства, одна подлежит ему - чин священнодейст- вия и личность служителей Церкви.

 

Глава двенадцатая посвящена суду патриаршему. Против прежнего порядка вновь внесена только одна статья. В случае неправого решения или подкупа патриарших приказных людей осужденный ими имел право бить на них челом Государю, и дело переносилось из Патриаршего приказа в Боярскую Думу и к Государю. Через это суд патриарший терял характер независимости и становился подчиненным верховному государственному суду. Само собою разумеется, что это касалось исключительно дел гражданских, а не духовных. Последние решались святителями совершенно независимо, без всякой апелляции, без участия мирских людей. Суд святительский не входил и не должен был входить в сферу государственного, светского судопроизводства. Замечательно, как в нашей древней России, до Петра, строго выдерживалось это различение, не вследствие юридического закона, а само собою, силою обычая.

 

Глава тринадцатая посвящена Монастырскому приказу. Это новое учреждение ведет свое начало от Уложения. Оно заменило Дворцовый приказ для дел гражданских (во всяких истцовых исках), касавшихся духовных лиц, церковных людей и церковных имений (за исключением Патриаршей области). По челобитью стольников, стряпчих, дворян, гостей, городовых и посадских людей Царь Алексей Михайлович отделил это ведомство от Дворцового приказа и основал для него особенное присутственное место, в котором также сидели светские лица. По желанию истца, если он был светского звания, позволялось, вместо веры и жеребия, переносить дело на суд к духовным властям и там судные дела вершить.

 

В главе четырнадцатой статьи о крестном целовании извлечены из канонического права.

 

В главе семнадцатой повторен Указ Иоанна IV о запрещении монастырям и духовенству принимать вотчины по душам и прибавлено к этому, чтобы постригшиеся вотчинами своими не владели.

 

В главе девятнадцатой, о посадских людях, предписано все слободы патриарший, митрополичьи, владычные, монастырские, боярские и пр., в которых жили торговые и ремесленные люди, не платившие государственных податей и не служившие служб, взять со всеми людьми за Государя в тягло и в службы, кроме кабальных людей, недавно поселившихся в слободах; последних свести на свои дворы. "А впредь, опричь Государевых слобод, ничьим слободам на Москве и в городех не быть". Это было распространено и на слободы, окрест Москвы стоявшие, и на всех церковных людей, поповых детей, дьячков, пономарей и проч., занимавшихся торгами и промыслами. Поводом к этому указу была челобитная, поданная Царю стольниками, стряпчими, дворянами Московскими, городовыми дворянами, детьми боярскими, гостями и торговыми людьми, о беспорядках, мятежах и притеснениях в их торговых промыслах от слобод и пашен, устроенных Патриархом, митрополитами и боярами, на государево искони вечной земле. Служилым и тяглым людям тяжело было соперничествовать в промыслах и торговле с людьми, не записаннными в тягло и увольненными от службы. Население слобод патриаршими и боярскими людьми считалось злоупотреблением, как видно из слов: "не строй на государево земле слобод и не покупай посадской земли".29

 

Собственно святительскому суду, совершенно независимому от гражданского суда, кроме других, подлежали следующие особенные случаи: беглые холопы, постригавшиеся или поступавшие в белое духовенство (Гл. XX, 67), безнравственные поступки господ с рабынями (Гл. XX, 80), отступничество (Гл. XXII, 24). Замечательно, что иноверец, переманивший православного в свою веру, подвергался градской казни, сожжению. Напротив того, православный, переменявший веру, подлежал суду Церкви исключительно.30

 

Кроме статей, вошедших в состав Уложения, замечательны еще два указа, относящиеся почти к тому же времени. В 1645 году били челом Государю дворяне и дети боярские всех городов, обедневшие на службе, на духовного звания и светских сильных людей, сманивавших на свои вотчины их крепостных людей.31 Вследствие этого Царь указал и бояре приговорили: "послать в Московский уезд и во все города стольников и дворян добрых, отписать в дворцовых, патриарших, митрополичьих и монастырских землях, также в вотчинах боярских околь-

 

ничьих и пр. всех посадских и всяких ремесленных торговых людей, живущих на дворничестве, бобылей, бобылек и тд." Отписку велено делать со всевозможною строгостью. Три года спустя били челом всея Русии стольники, стряпчие, дворяне Московские, и из городов дворяне, и дети боярские, и гости, и посадские, и все выборные люди от всея земли, чтобы Государь приказал взять на себя все вотчинные церковные земли, неправо приобретенные со времен Иоанна IV, вопреки его указу, повторенному Феодором Иоанновичем. По этому случаю Царь указал выписать в Поместном приказе, сколько со времени Иоанна IV пожаловано Церкви вотчин, сколько куплено с разрешения и пр., с подробным исчислением деревень, дворов, и эту выписку подать вскоре.32

 

Все эти законы, учреждения и указы, относящиеся к началу царствования Алексея Михайловича, издавались по приговору Боярской Думы или же были прямыми ответами на челобитные целых сословий.

 

Но в то время как Царь ограничивал, для общей пользы государства и согласно с требованиями большинства, права духовенства, он сам готовил себе сильное, неожиданное противодействие в лице человека, который должен был за них вступиться.

 

Суждено было патриаршеству, перед его падением, развернуться всею полнотою сил, дотоль в нем сомкнутых, и проявить, какое, никем не угаданное могущество заключалось в этих словах: "Великий Государь и Патриарх всея Руси". До тех пор Россия сама не знала, что значил для нее Патриарх. Высокое, но темное понятие о нем таилось в глубине народного убеждения; но оно не проявлялось. Не было человека, который своею личностью и своими притязаниями сравнялся бы с этим понятием и мог бы его принять в себя и осуществить. Наконец этот человек явился; явился этот идеальный Патриарх, и так срослось понятие о патриаршестве с его именем, с его образом, что необходимое падение этого лица сделало необходимым падение самого патриаршества.

 

В 1605 году родился Никон. После немногих лет, проведенных им в мире, сильное призвание к уединению и молчаливым подвигам иночества повело его на отдаленный остров Ледовитого моря, в Анзерский скит. Та сфера, в которой судьба указала ему родиться, не могла удовлетворить и удержать его; внутренняя жизнь, углубление в самого себя представляли ему более высокую и более достойную деятельность; -в нем самом лежало бесконечное, и он погрузился в него и надолго закрылся для людей.

 

Годы, проведенные им в безмолвии и уединении, имели сильное влияние на его развитие. В это время он вполне, со всех сторон и навсегда определился. Он стоял один, разобщенный с миром, на берегу Ледовитого, пустынного моря; свободно, ничем не остановленные взоры его погружались в бесконечную даль, и мысль его, подобно взорам, привыкла стремиться, не зная препятствий, развиваться из самой себя, строго и отвлеченно от мира явлений. Уединенною жизнью, размышлением и постом Никон убил в себе личные страсти, он сделался вполне властелином самого себя; чуждая порывов и увлечения, воля его покорствовала мысли и, как она, неумолимая и непреклонная, стремилась прямо к указанной ей цели.

 

Такая приготовилась и созрела личная сила, никем не ведомая, на самом краю России. Много лет спустя судьба вызвала Никона на другое поприще; богатая внешняя деятельность перед ним открылась; его окружили и обдали со всех сторон готовые отношения, закоренелые понятия и условные требования; но Анзерский отшельник их не признал. Он привык ни во что не ставить действительность, которую он узнал так поздно, и посреди царского двора, в совете царском, на патриаршей кафедре он остался тем же Анзерским отшельником. Мысль и воля его сохранили ту же непреклонность, тот же характер отвлеченного, только изнутри условленного стремления. Он составил себе отвлеченное понятие о своем призвании: оно легло в глубину его духа, и тогда уже ничто, никакая преграда, никакой урок жизни не мог изменить его убеждения или подвигнуть его на уступки. Вся жизнь патриарха Никона, все его слова и дела были строгим проявлением его понятия о патриаршестве.

 

Совершенную противоположность Никону составлял Алексей Михайлович. Не одаренный резкою личностью, он весь определен был извне своим временем, своим окружением, верно отражал в себе все понятия, сочувствия И предрассудки той эпохи и легко поддавался чужим влияниям, внушениям близких к нему людей. Но он был Царь, высоко сознавал величие своего сана, носил его с Достоинством и любил проявлять его внешним непос редственным образом в торжественных церемониях, которыми так обильно его царствование. Понятно, как при встрече этих двух личностей, личность Никона должна была покорить личность Царя.

 

Это случилось при первом их свидании. Никон приезжал в Москву по делам монастыря, и Царь не хотел отпускать его назад. Он полюбил его беседу, открывал ему свою душу, советовался с ним и мало-помалу поддавался его неотразимому авторитету. Памятниками этих первых отношений остались два собственноручных письма Алексея Михайловича к будущему Патриарху, в то время митрополиту Новгородскому. Тот самый Царь, которого слово, по его же выражению, "было добре страшно и делалось без замотчания", которого иностранцы описывают нам во всем блеске царского величия и царской недоступности, этот Царь смиренно преклоняется перед монахом, которого он сам вывел из неизвестности, с благоговейным страхом отдает ему отчет в своих делах и помыслах и с ребяческой робостью извиняется и просит прощения в мнимых проступках.

 

Вот начало первого письма: "От Царя и В.К. Алексея Михайловича всеа Русии, великому солнцу сияющему, пресветлому богомолцу и преосвященному Никону, Митрополиту Новгородскому и Великолуцкому, от нас, земнаго Царя, поклон... Да не покручинься, Господа ради, что про Савинское дело не писал к тебе, а писал и сыск послал к келарю: ей, позабыл, а се в один день прилучилося все отпуски, и к тебе Святителю, и к ним, и к Василыо Босому, и в Савинский монастырь, к Алексею про казначея, а я устал. И ты меня, Владыко Святый, прости в том: ей без хитрости не писал к тебе, а им велел тебе же поднесть прочесть не роспечатавши, чтоб было ведомо тебе Святителю, а тебе пожаловать, прошения нашего не презрить, прочесть у них с милостию... а подписал многогрешный Царь своею рукою".

 

В другом письме Царь взывает к Никону: "О возлюбленный мой любимиче и содружебниче, святый владыко! Моли за мя грашнаго, да не покроет мя тимения глубины грехов моих, твоих ради молитв святых"..., извещает его о кончине великаго господина кир Иосифа и зовет Никона "обирать на Патриаршество именем Феогноста 33 а без тебя отнюдь ни за что не примемся". В статейном списке Алексей Михайлович описывает подробно последние дни Патриарха Иосифа, свои свидания с ним и говорит, обращаясь к Никону: "И ты меня грешного прости, великий Святитель и равноапостолом и богомолец наш преосвященная главо, в том, что яз ему не воспомянул о духовной, и кому душу свою прикажет, и что про келейную казну прикажет и не воспомянул; для того в том прости, Великий Святитель..." и далее о том же: "и ты меня, великий Святитель, для Христа прости мое согрешение... ей, не с хитрости сие дело сотворилося". Эти извинения и просьбы повторяются несколько раз в письме. Далее, рассказывая, как он перебирал казну и имение Патриарха, делал опись и сам запечатывал, Алексей Михайлович пишет: "да и в том меня, Владыко Святый, прости: не много и я не покусился иным судам (сосудам), да милостию Божиею воздержался и вашими молитвами святыми: ей, ей, Владыко святый,изилен-Кому ничему не точен, и тд."34

 

Видя такую неограниченную преданность Царя к Никону, духовенство и престарелый Патриарх Иосиф негодовали; бояре между собою перешептывались на Царя и говорили: "николи де такого безчестия не было, что ныне Государь нас выдал митрополитом". Царь все это слышал, и эта молва сильно его озабочивала; но его любовь и высокое благоговейное уважение к Никону преодолели и, ради его, может быть, в единственный раз во всю свою жизнь, он поступил по-своему, вопреки общему желанию, и возвел Никона на патриарший престол. Никон предчувствовал, что многие препятствия и неминуемые столкновения встретят его при осуществлении того понятия о патриаршестве, которое он себе составил и от которого отступить он не мог; долго он отклонялся от предлагаемого ему сана, наконец сдался, но не прежде, как истребовав от Царя полной свободы на устройство дел церковных и безусловного повиновения. Этот договор позднее поставлен был Никону в обвинение.

 

Мы не станем описывать дел и подвигов Никона в управлении церковном и государственном, ибо и второе Царь, в свое отсутствие, поручал ему; оставим в стороне книжное исправление, строгие меры, принятые для духовенства, а покажем только, в какое отношение Никон хотел поставить духовную власть к светской, Церковь к государству.

 

Из всех дел и слов Никоновых, до нас дошедших, усматривается его двойственное стремление: отрешить безусловно церковные владения, управление ими и судопроизводство в них от всякой подчинености верховной власти, изолировать их в государстве; другими словами: гражданские права духовенства, как сословия, возвести на степень существенных прав самой Церкви, и в то же время в области Церкви всю власть сосредоточить в своих руках, водворить монархическое начало. Эти две цели клонились к одной, главной: возвести Церковь на степень самостоятельного государства в государстве. Поэтому все предшествовавшие учреждения (которыми цари ввели управление церковными имениями в состав общего государственного управления, подчинив его своему надзору, нисколько, впрочем, его не стесняя), н.п., Монастырский приказ и пр., Никон считал беззаконным вмешательством в судопроизводство церковное. Расписание церковных имуществ, предписанное Алексеем Михайловичем, возбуждало в нем негодование. Наконец пошлины, которыми были обложены церковные земли, и обязанность во время войны выставлять даточных людей казались ему нарушением существенных прав Церкви.

 

Вот что пишут об этом в своей отписке посланные допрашивать его по доносу Бобарыкина: "И Патриарх говорил: обиды де ему от вас Великаго Государя такия, что будто вы. Великий Государь, закону Божию не исполняете и в духовные дела и во святительские суды вступаетеся, а делают де веяния дела в Монастырском приказе и служить де нас заставливают. И мы, холопи твои ему говорили: что вы, Великий Государь, ваше Царское Величество, Государь благочестивый, законы Божий храните и в духовные дела и во Святительские суды не вступаетеся; а Монастырский приказ учинен при прежних Великих Государех и Патриархах, а не вновь для расправ мирских обидных дел (прежде он существовал, как ведомство Приказа Большого Дворца); а даточных людей сбирают и поборы с монастырских крестьян емлют для избавы православных христиан от нашествия иноплеменных, а не для прибылей и корысти; а издавна в окрестных христианских государствах бывало, что во время неприятельского наступления и утвари церковныя на жалованье ратным людям иманы, а он вам. Великому Государю, с своих вотчин вспоможенья никакого не чинит, а те вотчины пожаловали вы ж, Великий Государь, а неправды всякия учал чинить он Никон, будучи на Патриаршестве, преобндя Божий законы, учал вступаться в Ваши Государевы во всякия царственныя дела и в градские суды, и учал писаться Великим Государем, и памяти указныя в Приказы от себя посылать и дела всякия, без вашего В. Государя указа, из Приказов имал и учал многим людям чинить обиды, вотчины отнимать и людей и крестьян беглых принимать и всякия обиды чинить, и тебе В.Государю о тех его обидах многое челобитье, и то он делал не архиерейски, противно предания святых Отец".35

 

Другого рода обвинения встречаются в грамоте извес-тительной о низвержении Никона: "яко анафематствова поместные архиереи без всякаго изречения и испытания. Архиереа низверже един сый, ни единаго сотвор помее-тнаго Собора и сошествия, на нем же подобало бы обьявити онаго погрешения". Приписывали ему также жестокие и произвольные наказания, будто бы нанесенные им духовнику его.36 Наконец, много значат те слова, которыми он встретил Иосифа, архиепископа Астрахан-скаго, им поставленного, и который пристал к его врагам: "помнишь ли де ты, бедный, свое обещание? Обещался Де ты и Царя не слушать, а ныне де ты говоришь, нечто не тебе бедному что дали?" Таким образом Никон вооружил против себя и государственную власть и духовенство.

 

Вопросы, предложенные вселенским патриархам и по которым хотели осудить Никона, также касаются двух пунктов: отношения Царя к Патриарху и отношения Патриарха к епископам.

 

К первому пункту относятся следующие вопросы: "Что есть Царь?.. Должны ли суть вси весьма, паче же местный епископ, или Патриарх, повиноватися и послушати царствующаго Царя по разуму и вещи благодостойны, так быти ли единому началу или ни?.." Вот как определительно и резко поставлен был вопрос. До этой последней крайности довел его Никон. "Аще праведно есть или потребно, да Патриарх веру даст к Царю в писании, и тако стяжет писание от него?.. Аще может кто, в некоторой епархии сущи, истязати от Царя, да в ней властвует?.. Аще Царь повелевает что, яко устав и крепость да будет?"

 

На эти вопросы даны были следующие ответы: "Царь есть Господь всех; зане приемлют от него вси подданнии дары, наказания же киим ни есть образом противящийся ему (се есть): аще обрящется некто, иже противляется ему, аще бы был убо кто церковник местом превосходящий... От сих познавается единаго Царя Государя быти и владычествующа всея вещи благоугодныя1, Патриарха же послушлива ему быти, яко сущему в вящшем достоинстве и местнику Божию, и яко никоим обычаем не подобает хотети и делати в вещех мирских, еже противно видится быти царскому разумению... Апостолу гласящу: вся по чину быти. Кий бы чин сохранен был, аще бы Патриарх истязал в писаниях, паки писания от Царя и от малосущей вещи, зане Царь есть яко твердь народов? Аще бы нечто таковаго прилучилося, сугубыя бы начальства были во единой монархии, равный себе самим... сугубым убо сущим начальством, не покоряющимся себе, паче же разнствующим между собою сущим, тамо и вражда пребывает, идеже убо вражда, тамо и соблазн... ". Аще кто, сущий во епархии, истяжет от Царя, да власть (разум. светскую) имать в своей епархии, сицевый вручается святотатству, не бы аще Царь волею поставил его власть имуща J... Никто же кую волю имать воспротивится Царскому повелению, зане собою закон есть, аще бы убо и церковный настоятель, или аще бы рекл Патриарх"...

 

Другие вопросы, как мы сказали, касались власти патриаршей над прочими епископами: "Аще может кий ни есть Епископ или Патриарх или яний, таковыми церковноимянованием нарицающийся, отлучити кая ни есть восхотели, свойственных ради вещей, и тако отлученных быти Богу мерзских, или отлу-чаяй кроме истиннаго суда, есть виновен правилом?" В ответе сказано: "Тии, иже неразсудно и безстудно зло рекут, или отлучают некаго архиереи, не токмо злорече-яия или отлучения приемлют возвращшееся на ся, но достойни суть наказания"... В случае такого нарушения церковных правил, всякий епископ, хотя бы он был митрополит или Патриарх, подлежит суду местных епископов, ему подчиненных. "Аще же той, иже порочен есть о некоих винах, сотворит пренесение в вышший суд, сей вышний суд есть престол Константинопольский, от него же крайний суд имать быти ожидан. Аще ли же и ини Патриарси купно с Константинопольским согласятся, никоего уже более тогда очищения оставается места, о них же порицается".

 

"Может ли Митрополит или Патриарх и нарицатися начальный иныя неподлежащия его престолу епархии?" "Может ли архиерей иждивати приходы по своему хотению, и тем здати монастыри, или вселяти новые места?" На эти вопросы и на многие другие, касавшиеся удаления Никона из Москвы и его возвращения, считавшегося произвольным, даны были отрицательные ответы, не в его пользу.37

 

Другие обвинения, воздвигнутые против него, очевидно внушены личною ненавистью и носят признаки самой грубой клеветы. Так, напр., ему ставили в осуждение титул Великого Государя, будто бы им усвоенный и приличный только светскому властителю, тогда как известно, что Иов употреблял его иногда, Филарет постоянно, а Никон получил его от самого Царя. В числе обвинений встречается и следующее: будто бы Никон не признавал многих Соборных постановлений, вводил в Церковь "необыклые чины и пременял постановленныя узаконения", тогда как одною из главных причин недоброжелательства к нему нашего духовенства были его ревность к благочинию и строгое преследование всех Нововведений и злоупотреблений. В Соборном акте о низвержении Никона некоторые статьи доходят до нелепости, н. п., "устрояя новые монастыри, обаче с неподобающими славами и суетными именованьми, Новым Иерусалимом нарицая и Голгофою, Вифлеемом и Иорданом, ругаяся Божественным и глумяся Святым, прославляя себе Патриархом Новаго Иерусалима, похищая разбойнически; и аще была бы ему сила, отъял бы и третию часть царства".38

 

Вообще, в этой многосложной и великой тяжбе Царя с Патриархом, правда и неправда, действительные вины Никона и клеветы, на него взнесенные, важное и ничтожное, так перемешано и сбито, что, вероятно, никогда уже она не предстанет во всей ясности и строгости.

 

Может быть, к свержению Никона не было достаточных причин; может быть, он мог бы получить разрешение от бесстрастных судей; но не менее того, стремление Никона, мысль, которую он преследовал, но не успел осуществить, и которой современники и обвинители его не могли узреть ясно и очистить от мелких обстоятельств, эту мысль нельзя не осудить, как противную духу Православной Церкви.

 

Никон хотел для Церкви независимости от государства в самом государстве, для Патриарха - власти неограниченной, самодержавной, вообще замыслы его клонились к тому, чтобы основать в России частный, национальный папизм. Эту мысль ясно выразила школа Никона. Но в Православной Церкви она была явным противоречием духу нашей Церкви; поэтому попытка осуществить ее не имела успеха, не могла и никогда не возможет получить его. Об этой логической, необходимой невозможности да позволено нам будет сказать несколько слов.

 

Частная отрасль Вселенской Церкви, Церковь в каком бы то ни было народе, может существовать, как независимое государство в государстве, только при одном условии: если вся Вселенская Церковь или Церковь вообще, отвлеченно от всякого национального определения, образует отдельное самобытное государство; если, хотя и рассеянная по лицу всей земли, она управляется таким лицом, которое, будучи ее главою, есть вместе независимый монарх. В таком случае, все частные Церкви, где бы они ни были, повинуются ему, ему одному, и образуют с ним одно неразрывное, внешнее целое. Так было в католицизме. Пала был главою Вселенской Церкви и вследствие этого был независимым Государем. Поэтому, каждая отрасль Церкви, как то: Церковь галликанская, испанская и пр., могли не признавать себя подчиненными государственной власти короля французского и испанского. Они имели своего государя - Папу. Каждый епископ, как его подданный, переставал быть подданным своего государя.

 

Но в православном мире, где нет церковного государства, где Церковь Вселенская не изъявляла притязания быть отдельным государством, не может изъявлять его и частная Церковь; ибо, как Церковь Русская или Греческая, точнее - как Церковь в России или Греции, как Церковь под определением известной национальности, она необходимо подчиняется этой национальности, сознающей себя в государстве.

 

Вот почему, рано или поздно, Никон необходимо должен был пасть. Впрочем, если в этом отношении стремление его и подвергается осуждению, как стремление католическое, мы, однако же, никак не хотим сказать через это, чтобы сам Никон был под влиянием Западной Церкви и чтобы деятельность его была умышленным подражанием папизму. Это тем менее вероятно, что Никон является везде ревностным противником западных мнений. Он отвергал Восточный Номоканон, если Только это правда, потому только, что он был напечатан в Западных странах.39 В письме к восточным патриархам сам он называл Алексея Михайловича Латиномудренни-ком и с горестью признавал, что "как Царь, так и Синклит и вся Российская Церковь в латинские догматы и учения жалостно ввалилася".40

 

Может быть, сознание этого пагубного влияния и Других нововведений в церковных обрядах (особенно упадка нравственности в духовном сословии), при сильном желании искоренить и исправить все это зло, было единственным, высоким побуждением Никона к исканию неограниченной власти. Может быть, он не надеялся без Яве совершить своих предприятий ко благу Церкви.

 

Как бы то ни было, но современники и потомки его, Щоследователи и враги Никона, понимали его не так. Для lex и для других деятельность его получила значение Иодытки в духе папизма, и долго наше духовенство оправдывало примером великого Патриарха свои власто- любивые мечтания.

 

Собор, осудивший Никона и поставивший на его место Иоасафа, ограничил права Патриарха, так значительно распространившиеся, уничтожил сосредоточенность власти в руках одного и строго определил отношения верховного пастыря к другим епископам. Определения этого Собора были повторены и дополнены Собором русских епископов в 1667 году при Иоасафе и Собором 1675 года при Иоакиме.

 

По указу святейших патриархов, определено ведать в Патриаршем разряде дела собственно патриаршей области, по церковному управлению: выдавать благословенные грамоты на строение церквей, настольные и от-писные духовным лицам, посвящаемым Патриархом, и пр.; судить во всяких делах весь церковный и монашеский чин; допрашивать по памятем весь церковный и монашеский чин; дела о наследствах; дела семейные; жалобы рабов на господ; нарушение нравственности; отношения духовных отцов к духовным детям; противозаконные браки; разводы; усыновления и пр.; выдавать зазывные и судимые грамоты челобитчикам, живущим в Москве, на людей духовного чина, живущих в других епархиях, в том случае, если епископов тех епархий не было в Москве.41

 

Благоусмотрением Царя и по совету со святейшими патриархами определены статьи .о судопроизводстве над духовными лицами в делах уголовных. Духовного чина людей, обвиненных в уголовном преступлении, допрашивал закащик священного чина в присутствии сыщика (светского). А без закащика сыщику не допрашивать. За-кащику сидеть свыше сыщика, "для того что он духовна-го и священнаго чина". За оговоренными на допросе духовного чина людьми "посылать сыщику по той язычной молве, и дорогою везти с великим бережением и никакой налоги им не чинить". Обличенных в уголовном преступлении посылать к архиереям, кто к чьей области принадлежит, и если архиерей кого из них отлучит от священства и отошлет к сыщику, то "чинить им указ, как мирским людям, по Уложению". Вообще никакое лицо духовного звания не могло быть судимо без согласия и участия духовной власти. Запрещено было священного и монашеского чину людям держать лавки и заниматься промыслами. "Священницы б и диаконы питалися церковными доходами, а чернцы и черницы знали б свои монастыри".42

 

Но особенно важны статьи, которыми определяется отношение епархиальных архиереев к патриарху. Необходимость их обнаружилась в деле Никона. Они были вызваны некоторыми из обвинений, против него выставленных. Эти статьи, изложенные в Соборном Деянии и подписанные восточными патриархами, были снова повторены и изданы Иоакимом. Положено было умножить число епархиальных архиереев. Каждому архиерею управлять в городах и уездах монастярями и церквами, принадлежащими по писцовым книгам к его епархии, и никак не простирать своей власти на другие епархии, "и в том бы между Архиереами распри и в людех смятения не было". Согласно с этим, предписано было епископам принять под свое ведомство и управление все церкви Патриаршей области и патриаршие домовые вотчины, находившаяся в их епархиях, и собирать с них в свои домовые казны архиерейские доходы. Исключены отсюда только патриаршие домовые монастыри.

 

Повторено было запрещение мирским людям заседать в Патриаршем приказе, судить духовный чин и собирать пошлины для Святителей в церковных имениях.

 

Вот одно из самых важных определений: "Прежде сего времени, при прежних святейших Патриарсех, бивали челом на Москве святейшим Патриархом и имали зазыв-ныя грамоты с патриарша двора из приказов боляре, и околничие, и думные, и столники, и стряпчие, и дворяне Московские, и жилцы, и всякого чину люди, во всяких делех, по архимандритов, и по игуменов, и по строителей, и всякаго монашескаго и священническаго чина, и по церковных причетников, митрополичьих и архиепископ-лих и епископлих епархий по детей боярских к суду, к Москве, в Приказы на патриарш двор, и те люди всякаго духовнаго чину, по грамотам, к суду к Москве высылали-ся, и волочася долгое время проедалися, и протори подымали с великими убытками, а челобитчики имывали храмоты в больших искех и многое время не искали, а иные многое время волоча чинивали сделки в малом в чем не против иску, и от того всякаго духовнаго чина людем бывало утеснение великое, и душевредство, и убытки, и волокита напрасная; а в монастырех без настоятеля чрез многое время бывало нестроение, а у приходских церквей в городех и в уездех без священников церковное неисправление, а православные христиане без всякаго церковнаго просвящения". Вот каковы были следствия централизации управления в Москве, на Патриаршем дворе. Для прекращения их определено было: на Патриаршем дворе впредь не выдавать зазывных грамот челобитчикам на людей священнического и монашеского чина и на церковных причетников, не принадлежащих к патриаршей епархии, и не судить их. А кому доведется искать на духовного чина людей, бить челом о суде епископам, в чьих епархиях эти люди находятся. Недовольному судом своего епископа предоставлено было право переносить дело в Москву, к Патриарху.

 

Допущено было одно исключение в пользу тех, которые по крайней нужде не могли отлучаться из Москвы в другие города и не имели, кого послать на свое место. Таким людям выдавались зазывные грамоты, и те на определеннный срок.43

 

Границы епархий были строго определены.

 

Все эти Соборные определения, как видим мы, имели целью уничтожить централизацию. Епархиальные епископы вступили снова в свои права по управлению и судопроизводству и были обеспечены против произвола патриархов. У последних были отняты почти все привилегии, ими полученные или присвоенные. Остался один титул. Но этот титул заключал в себе уже более чем отвлеченное понятие. В лице Никона он получил живую действительность. Его нельзя было толковать так и иначе; титул и лицо, так высоко его поставившее, навсегда и вполне срослись. С именем Никона связывалось воспоминание о великой тяжбе двух властей, во многих отношениях неправо, не беспристрастно решенной; не могла не сохраниться надежда снова поднять это дело и возвратить утраченное. Собор осудил Никона, как лицо; патриаршество все еще стояло, и в памяти духовенства живо сохранялись его притязания.

 

Мы дошли до последних годов XVII столетия, то есть до того времени, когда влияние католического Запада на нашу Церковь оказывалось в полной силе. В первой части нашего исследования мы показали, как это влияние отразилось в развитии Церкви, как школы; теперь мы должны проследить его в тех вопросах, которые, сами по себе будучи вопросами отвлеченными, имели непосредственное влияние на жизнь, находили прямое приложение и получали характер политический.

 

Мы привели из Никонова письма то место, в котором он с горестью признавал, что "вся Российская Церковь в латинские догматы и учения жалостно ввалилася".

 

Эти слова должны были оправдаться над ним самим. Католическая школа овладела воспоминанием о Никоне для своих личных целей, навязала ему свои понятия и силилась оправдать его примером католическую теорию о необходимости единодержавия в Церкви. Таким образом, за великою тенью Никона затаился призрак папизма. Симеон Полоцкий, ученик Никона, славный в свое время ученый и проповедник, пользовавшийся особенною милостью Алексея Михайловича, и наставник царя феодора, задумал преобразовать нашу иерархию, четырех митрополитов возвести на степень патриархов, а главою над ними поставить Никона с титулом Папы.44 Разумеется, эта мысль не исполнилась; но из нее видно, какой рефлекс от католицизма пал на патриаршество и как понимали его люди, воспитанные в преданиях Запада. Понятие о необходимости патриаршества, встречающееся у некоторых писателей XVII и XVIII ст., возводило его яа степень учреждения божественного, безусловного, и почти равняло его с папизмом. Вот почему уничтожение Патриаршества в России было необходимо.

 

Другая резкая черта нашей Церкви в XVII ст., являющая в себе влияние католическаго Запада, есть дух гонения за веру. Церковь наша во все времена славилась своею терпимостью. Конечно, история Востока и России представляет, к несчастию, примеры противного; но мы имеем полное право осудить их с точки зрения нашей Церкви, отвергнуть их, как случайные противоречия существенному духу православия, которых Церковь никогда не оправдывала. Совершенно обратное этому мы видим в католицизме. Там гонение должно быть, оно необходимо, ибо предписывается и оправдывается самою Церковью.

 

Оно оправдывается, во-первых, как законная казнь.

 

Церковь, сознавая себя государством, основанным на единстве веры, должна смотреть на всякое умышленное противоречие догмату, на всякую ересь, как на восстание против законной государственной власти, как на факт политический. Еретик необходимо получает значение бунтовщика и подвергается гражданской казни. Во-вторых, гонение оправдывается как средство к обращению заблуждающихся на путь истины. Допустивши, что одно признание папы, как заключающее в себе признание всех догматов веры, достаточно для спасения (fides impli-cata), а это признание может быть вынуждено насилием, Церковь вымучивала у еретиков это признание. В-третьих, гонение оправдывается как благодеяние, оказываемое Церковью гонимому. В этом отношении гонение тесно связано с католическим учением об оправдании заслугами, о личном искуплении. Мучительная смерть, в понятии католиков, имела достоинство личной, хотя и несвободной, заслуги. Ею еретик искупал себя, если не от всей ожидавшей его на том свете казни, то по крайней мере от части оной, и участь его на том свете облегчалась. Это был род земного чистилища.

 

Эти три понятия, вытекающие из основных догматов Западной Церкви, встречаются у многих католических писателей. Частные лица, особенно прославившиеся на Западе своими преследованиями и жестокостями против еретиков, оправдываются учением Церкви, но зато тяжелое осуждение падает на всю Церковь.45

 

Наша Церковь не была государством, не признавала ни оправдания чужою верою, ни личного искупления; следовательно, гонение ей несвойственно. Между тем, как уклонение от православия, гонение встречается в русской истории, и хотя вина большею частик" падает на светскую власть, а не на Церковь, нельзя, однако же, вполне оправдать и последней.

 

1 В недавнее время католические писатели придумали в свою пользу доказательство, которого нельзя не признать замысловатым. Они стали утверждать, что Римская церковь сама не мучила и не казнила еретиков, а только отвергала их и предавала светской власти - elle tes livrait au bras saculier. Странное оправдание! Разве не знаем мы, что светская власть была покорным орудием папской власти, вооруженною рукою, повиновавшеюся голове, и более ничем? Кому не известна участь, ожидавшая того государя, который вздумал бы отказать Церкви в исполнении ее кровавых предписаний? Как защитник еретиков, он подвергался одинакому с ними осуждению и лишался престола. Итак, позор гонения падает весь на Церковь, и вновь придуманное оправдание не спасет ее, как не спасло бы оно неправедного судью, подписавшего смертный приговор и складывающего вину на палача.

 

В памяти раскольников сохранилось ужасное для них время - от Никона до Петра 1-го, когда в Москве, Владимире, Новгороде, Олонецке и в лесистых северных областях России, даже до Балтийского и Северного поморья, духовенство и светские начальники разбивали их скиты, преследовали и ловили их учителей и ставили их перед архиереями. Тут начинались допросы и страшные пытки, медленное поджариванье на угольях, вытягивание жил, вешание за ноги, обливание водою на морозе и пр. Наконец, упорных отсылали в отдаленные монастыри, и там ожидали их голодная смерть в подземельях или пылающие срубы.

 

Этот образ действия не достигал предположенной цели. Напротив того, фанатическая ревность отступников и ненависть их к мнимым истребителям православной старины более и более воспалялась. Рассказывали, как на помощь этих мученников суеверия являлись Святые и внушали им бодрость, обещали вечное блаженство; их имена записывались, с подробным описанием различных родов их смерти, и вместе с проклятиями на мучителей переходили из рода в род.46 В этих рассказах истина, разумеется, перемешана с клеветою, и самая истина преувеличена; мы даже не смели бы верить им вовсе, если бы они не подтверждались бы официальными актами: известна участь Соловецких монастырей, не хотевших принимать исправленных книг, и признание самого воеводы Мещеринова на ответе: "а я холоп твой, тех воров и изменников доступил своею головою, и их воров рубили и вешали".47 И это было не злоупотребление, а точное исполнение Царского указа о раскольниках. При царях Иоанне и Петре повторен был указ, "чинить расколщи-ком по прежнему указу Алексея Михайловича: которые расколщики святей Церкви противятся, и хулу возлагают, и в Церковь и к церковному пению и к отцем духовным на исповедь не ходят, и св. тайн не причащаются, и в домы свои священников со святынею, с церковною потребою не пускают, и меж Христианы непристойные своими словами чинят соблазн и мятеж, и стоят в том своем воровстве упорно: и тех пытать... которые с пыток учнут в том стоять упорно ж, а покорения святей Церкви ие принесут, и таких за такую ересь, по трикратному у казни допросу, буде не покорятся, жечь в срубе и пепел развеять".48

 

Несомненным доказательством тому, что эти меры, противные духу Православной Церкви, были порождены влиянием католицизма, служит то, что за искажением жизни воспоследовало искажение доктрины, под влиянием того же начала. В оправдание гонения явилась теория о гонении, заимствованная у католиков. Мы встречаем ее у Стефана Яворского, в "Камне веры", в последней главе: о наказании еретиков. На этот раз, для того, чтобы не перебивать речи об одном предмете, мы позволим себе отступить от хронологического порядка, и поместим здесь выписку из "Камня веры": "Павел глаголет в Деяниях, ХХ,29: вем, яко, по отшес-твии моем, внидут в вас волцы хищный, сие есть еретики. Понеже убо волцы достойны и праведно убиваеми бывают, ибо вящшия цены есть живот овец, нежели смерть волков; яве есть, яко еретиков достойно и праведно есть убивати. У Иоанна, Х,1: не входяй дверми, но прелазяй инуде той тать есть и разбойник. Златоуст святый с прочиими, татей и разбойников толкует быти еретиков. Но что творит праведный суд татем и разбойником; не убивает ли тыя? Тако и еретиков творити достоит".

 

Вот образец доводного показания: "Еретиков достойно и праведно есть анафеме предавати; убо достойно есть и умерщвление. Вящше бо зло есть, еже сатане предану быти, нежели всякия муки на теле претерпети".

 

Вот до каких результатов доводит неразличение сферы Церкви от сферы государства, власти духовной от власти светской, анафемы от гражданской казни.

 

"Искус научает, яко инаго на еретиков врачевания несть, паче смерти... проклятию еретики смеются и глаголют быти гром без молнии; отъятая имений не боятся... едино точию таковым врачевание смерть".

 

Далее, Стефан утверждает, что "еретиков убивати достойно есть и праведно, да тех наказанием прочий в чувство приидут и исправятся". Опровергать не станем, а заметим только, что никогда раскол так не свирепствовал, как при вступлении на престол Петра I, т.е. после 50 лет самого жестокого гонения.

 

Наконец: "самым еретикам полезно есть умрети и благодеяние тем бывает, егда убиваются. Елико бо множае живут, множае согрешают, множайшыя прелести изобретают, множайших развращают, темже и множайшее осуждение, и тягчайшую муку вечную на ся привлекают. Сия же вся смерть, тем праведно наносимая, прекращает".

 

"Еретицы обещахуся хранити Христу веру чисту и не-порочну, того ради понуждати их подобает всячески".

 

"Церковь святая, якоже имать началников духовных и мирских, акибы две руце (заметим: Церковь имеет начальников духовных и мирских, следовательно, обладает духовною и мирскою властью и пр.), тако имать два меча, духовный и вещественный, и друг другу пособственный. Темже убо егда мечь духовный мало успевает, мечь вещественный пособствует".

 

Лучше этого не сказал бы сам Беллармин. Вся эта страница - неизгладимое пятно на памяти Стефана Яворского.

 

Вторжение в православие католических преданий, образование в духовенстве целой партии, зараженной влиянием Запада и мечтавшей осуществить замыслы Никона, борьба этой партии с другою частью духовенства, наконец проповедь ожесточенных раскольников, находивших сильное сочувствие в монашестве, все это имело пагубное воздействие на нравственность духовного чина. Состязания о предметах веры, разномыслие и враждебные отношения высших сановников Церкви между собою питали в подчиненных дух своеволия и мятежа. Отсюда в монастырях падение общежительства, безнаказанное нарушение уставов и разврат.

 

Царские и Святительские грамоты последних годов XVII столетия исполнены увещаний и обличении. В 1668 году митрополит Новгородский Питирим писал в Нилов Столбенский монастырь: "Многие старцы, не хотя жить в монастыре, но хотя пить хмельное питье, а иные де и Для пожитков своих из той Ниловы пустыни выбегают и Илатье и правилные книги с собою сносят". Тот же Питирим в наказной памяти изображает жалкую картину тогдашних нравов: "И сами игумены и черные и белые йопы и дьяконы хмельнаго пития до пьянства упиваются, и о Церкви Божий и о детех своих духовных не радеют, Я всякое безчиние во всяких людех чинится". В конце Прямоты он предписывает "учинить заказ крепкой, чтобы игумены, и черные и белые попы, и дьяконы, и старцы, я черницы на кабак пить не ходили, и в мире до великаго пьянства не упивались и пьяны бы по улицам не валялись..." В окружном наказе Патриарха Иосифа о соблюдении поста и церковного благочиния встречается следующее место: "А иноков и прокураторов, которые ходят по Церквам с образы и со блюды и с пеленами, и всяких чинов люди милостыни просят, и вам бы протопопы и попы и дьяконы тех нищих по Церквам милостыни прощать отнюдь не пущать во время божественнаго пения, в вечерню и в заутреню и в литоргию, понеже от их крику и писку православным християнам божественнаго пения и чтения не слышать; да те же в Церкви Божия приходят аки разбойники с палки, а под теми палки у них бывают копейца железные, и бывают у них меж себя драки до крови и лая страдная...".49

 

Мы могли бы присоединить сюда еще многие свидетельства о жалком состоянии монашества, но, кажется, довольно и этих.

 

Может быть, нам скажут, что во всем этом не видать еще признаков католического влияния. Но своеволие и непокорность Церкви скоро привели к мятежам и восстаниям против государственной власти, и тут уже очевидный признак католического влияния. В последних годах XVII ст. и в начале царствования Петрова религиозный интерес становится политическим орудием, фанатизм - главным двигателем партий. Царевна София успела воспользоваться для своих личных целей респоло-жением умов, и под ее покровительством раскольники, стрельцы и некоторые сознательные последователи католицизма слились в одну партию, равно враждебную Церкви и государству, и наполнили Москву кровавыми сценами. Здесь является замечательное лицо Сильвестра Медведева. Он был учеником Симеона Полоцкого, с ним спорил за свои католические мнения, был обличен Лиху-дами и должен был принести покаяние. Немного спустя мы встречаем его в числе зачинщиков второго стрелецкого бунта, и смертная казнь настигает его50 вместе с князем Хованским и другими3.

 

Стрельцы, готовясь на смертоубийства, служили молебны, несли перед собою иконы и чаши святой воды, как будто отправляясь на дело, угодное Богу. В последнем их бунте, 1698 года, замешаны были их попы, предводительствовавшие ими со крестами в руках, и были казнены.51 Низшее духовенство, особенно черное, втайне с ними сносилось. Из монастырей рассылались подметные возмутительные письма.52 Не было такого заговора, которого тайные сокровенные нити не сходились бы в каком-нибудь монастыре. Рассчитывая на народное суеверие, подделывали мнимо-чудотворные образа, распускали и слухи о видениях и чудесах, будто бы Предрекавших бедствия, и этим волновали народ.53 Вполголоса говорили возмутительные проповеди, воспламеняли безумную ревность к суевериям старины и всюду распространяли злобу и страх, пророча всеобщее обновление.

 

Все эти черты сильно напоминали Францию конца XVI и начала XVII ст. и политическую роль иезуитов в Лиге. Конечно, нельзя рассказать подробно, с прямыми указаниями, датами и собственными именами, что происходило в конце XVII и начале XVIII ст. в России между Монахами, раскольниками и простым народом. Эта темная сторона тогдашней России для нас закрыта, и, может быть, мы никогда не узнаем, какие шевелились там Преступные страсти и помыслы, не узнаем, как мало-помалу фанатизм религиозный переходил в фанатизм Эолитический; но знаем же мы, что выходили оттуда цареубийцы, люди подобные Талицкому, Левину и другим. Кажется, отрывочные известия об этой внутренней, сокровенной истории могут быть разгаданы с помошию истории французской конца XVI и начала XVII ст.4. По крайней мере многие черты представляют поразительное сходство, и трудно удержаться от мысли, что здесь и там сравными деятелями были иезуиты 54 и что с одного конца Европы до другого веял отравленный дух католицизма. В этом искаженном виде наша православная старина Предстала Петру Великому. Страшные сцены встретили егo у колыбели и тревожили его всю жизнь. Он видел окровавленные бердыши называвших себя защитниками православия и привык смешивать набожность с фанатизмом и изуверством. В толпе бунтовщиков на Красной площади являлись ему черные рясы, доходили до него страстные, зажигательные проповеди, и он исполнился неприязненного чувства к монашеству; наконец, все восстания и заговоры против него имели характер религиозный, строились под предлогом блага Церкви, и он привык смотреть на нее как на начало враждебное, как на такую силу, которая по существу своему была для государства опасна. Мудрено ли, если в своем преобразовательном, необходимом стремлении он увлекся в крайность?

 

Итак, католическое влияние на Россию в конце XVII и начале XVIII ст. получило характер политический, воздвигнув в духовенстве партию, враждебную государству; противодействие было необходимо. Влияние было политическое, направленное против государства, поэтому и противодействие должно было совершиться от оскорбленного начала - от государства. Далее, влияние происходило от одностороннего начала - от католицизма, поэтому противодействие могло уклониться в противоположную односторонность. Эта возможность перешла в действительность вследствие личности Петра Великого. На нее мы должны теперь устремить внимание.

 

Всякое историческое лицо, всякий гений, призванный на какое-нибудь одно определенное дело, необходимо бывает односторонен. Как ни обширен круг его деятельности, как ни разнообразны явления, на которых отпечатлевается его творческая сила, но он смотрит на них с своей точки зрения и видит только одну их сторону. Только с этой одной стороны они бывают ему доступны и подлежат его действию. Так должно быть, и в этом нет вреда. Тогда только бывает вред, и вред ужасный, когда свое одностороннее понимание, свое личное отношение к предметам гений, призванный на служение человечеству и одаренный на то всепобеждающею силою, переносит, как норму, на самые предметы и безусловно отрицает в них, как ложное, то, что под нее не подходит, что недоступно или что не подлежит ему. Но так бывает часто. Личное стремление, в основе своей тождественное с разумною потребностью всех, часто впадает в исключительность; и тогда, чем выше стоит лицо, чем дальше в пространстве и во времени действует его сила, тем зло бывает глубже и ощутительнее.

 

Петр Великий был по преимуществу гений практический. Сферою его было государство, и эту сферу он достигал во всем ее объеме, был в ней полным властелилем. Все остальное имело для него значение средств. Все другие сферы, искусство, религия, наука, были ему доступны, во сколько они служат государству.

 

Так, в религии Петр Великий видел необходимое условие могущества и благоденствия государства, основу народной нравственности, без которой не может быть прочного, истинного отношения между поддаными и Государем. Он говорил: "Хулители веры наносят стыд государству и не должны быть терпимы; поелику подрывают основание законов, на которых утверждается клятва или присяга и обязательство".55 Поэтому он строго наказывал оскорбителей святыни,56 требовал от каждого исполнения христианских обязанностей, ежегодной исповеди и причащения, и пренебрегавших ими наказывал штрафом и не принимал ни в какие должности.57 Необходимость веры была одним из основных его убеждений; но она была нужна ему только как условие государственного благоустройства, как порука за нравственность частных лиц, как верование. К объекту же, к содержанию верования, он был довольно равнодушен. Лучшею верою казалась ему самая простая, немногосложная, не слишком взыскательная и особенно непосредственно прилагавшаяся к народной нравственности. Отсюда его терпимость. Всем вероисповеданиям объявлена была полная свобода. 58

 

Гонение на раскольников кончилось.59 Он казнил их наравне с другими за государственные преступления, но "и за веру. Петр Великий понимал религию как религиозность. В этом отношении его личный дух был склонен к протестантизму. Влияние кальвиниста Лефорта и впечатления, полученные Петром за границей, еще более содействовали его одностороннему развитию. Процветание нравственности в землях протестантских и ее упадок в землях католических не могли не поразить его.

 

Там, где религия существует как самобытная, объективная сфера, как Церковь, в самом обширном значении этого слова, там она предъявляет законное притязание если не на всю жизнь каждого своего члена, то по крайней мере на часть ее, и эту часть наполняет от себя предписаниями и обязанностями. При этом может явиться раздвоение в жизни частных лиц. Бывает так, что человек, отдавая Церкви часть своего времени, в известные часы и при известных обстоятельствах живет для Церкви, тогда как остальная жизнь его условливается совершенно другими побуждениями и, чуждая религиозного влияния, протекает в пороке и разврате. Отсюда происходит явление отвратительное и ужасное - сочетание в одних и тех же лицах самого гнусного потворства страстям с строгим выполнением всех религиозных обрядовых предписаний, с чем-то похожим на приверженность к Церкви.

 

Страшно бывает видеть это беззаконное примирение религиозного начала, начала всего духовного и нравственно доброго, с безбоязненным пороком, и при этом успокоение совести, внутреннюю безнаказанность людей, носящих в себе такое противоречие. Подобное явление представлял католицизм в эпоху своего падения. Мы сказали, что возможность его заключается в самом факте Церкви; но в католицизме оно было необходимо и не

 

могло не быть. Там религиозный формализм в жизни был резким проявлением формализма, лежавшего в основании католицизма, в понятии о Церкви. Церковь, как сказали мы уже прежде, символизированная в лице папы, пребывала вне христианского человечества; она даже говорила языком для него непонятным. Частные лица относились к ней совершенно внешним образом, как относятся подданные к законодательной власти. Сначала они исполняли ее предписания ревностно, с искреннею набожностью, потом стали исполнять их равнодушно и холодно.

 

В противоположность католицизму, протестантизм лишен значения объективной сферы, положительного характера и творчества. Он не создает своей жизни, им самим условленной, не налагает на своих последователей никаких новых обязанностей, но проникает все их отношения, легко и свободно прилагается ко всем формам жизни. Вот почему, не говоря об исключениях, в землях протестантских нравственность стоит на более высокой степени, нежели в землях католических.

 

Повторяю опять, противоречие религиозного начала и жизни и равнодушие частных лиц к этому противоречию возможно при условии Церкви. В католицизме оно было необходимым явлением. В России XVII века оно господствовало, к несчастию, встречается и теперь, но только как случайное, как противоречие существу Православия. Не менее того, оно было, и влияние католицизма было не последнею к тому причиною.

 

Что касается до протестантизма, то его благотворное Влияние на жизнь принадлежит ему не исключительно; скажем более, оно в нем несущественно и недолговечно. Отрывая от полного организма Церкви одну его сторону, Одну силу - нравственное начало, протестантизм этим самым его умерщвляет.

 

Из отношения православия к католицизму и протестантизму, как мы его определили в первой части нашего Исследования, легко выводится, что наша Церквь, будучи Церковью в собственном смысле, а не по одному притязанию, существует независимо от жизни, как объективная, самобытная сфера, и вместе проникает жизнь.

 

Не распространяясь об этом, скажем только, что Россия времен Петровых во многом сходствовала с католическими странами. Равнодушное противоречие религиозных убеждений и жизни, особенно в простом народе, доходило до крайности. Петр Великий видел это зло и живо сознавал его. Сперва узнав его в России, он встретил его и на Западе. Там и здесь являлась ему суеверная приверженность к обрядам, множество внешних предписаний, строго исполняемых, и глубоко испорченная жизнь; и вот почему, узнав православие в том виде, в каком отражала его Россия XVII столетия в раскольниках и стрельцах, он приписал Церкви вообще то, что принадлежало Церкви католической, а не нашей. Он искал врачевания и спасения в протестантизме. В свое пребывание за границею, Петр Великий не раз обнаруживал к нему особенное сочувствие. В Амстердаме, присутствуя при квакерском богослужении, любовался "порядком и благоустройством".60 Как верно и резко в этих двух словах выражается взгляд практического человека. В Виттен-берге перед памятником, воздвигнутым в честь Лютера, он говорил: "Сей муж подлинно заслужил это; он для величайшей пользы своего Государя и многих князей, кои были поумнее прочих, на Папу и на его воинство стал мужественно наступать, и пр." Но все чудесное, повествуемое о Лютере, явления диавола, предание о чернильнице, он отвергал как басни.61 В Англии Петр Великий беседовал со многими богословами и старался вникнуть в их учение. Епископ Барнет пишет, что он желал узнать догматы нашего учения, хотя (прибавляет тот же Барнет) "мне казалось, что он ничего не хотел переменить в своем государстве касательно до религии".62

 

Наоборот, Петр Великий, при случае, выражал неприязненное чувство к Римской Церкви.63 Притязания пап на господство над всеми государями, гибельная во всех отношениях политическая роль монашеских орденов, вмешательство духовенства в мирские дела, все это удивляло и возмущало его. Но особенно ненавистен был ему Орден иезуитов. Известно, какие старания были ими употреблены в Австрии, и преимущественно Вульфом, пользовавшимся всею доверенностью австрийского императора, для того, чтобы польстить Петру и снискать ею доверенность: но все было тщетно. Петр знал их слишком хорошо. По возвращении своем в Россию он говорил, что непонятно ему, как терпит император австрийский Этот орден, богатый, могущественный и не приносящий пользы государству (Голиков).

 

Всем вероисповеданиям объявлена была в России полная свобода. Капуцины в Немецкой слободе имели монастырь, францисканцы в Петербурге имели церкви, но иезуитов Петр Великий терпел несколько времени из снисхождения к Иосифу I, и наконец, выгнал.64

 

Итак, по своему личному определению, как гений практический, по тем впечатлениям, которые он привез из других стран Европы, наконец, по сознанию того общественного недуга, от которого страдала Россия, Петр Великий склонился к протестантизму.

 

Поняв религию, как условие общественного благоустройства, с ее нравственной стороны, он должен был признать в Церкви представительной, в духовном чине, орудие нравственного влияния религии на народ. Воспитать в народе нравственное чувство казалось ему главным его призванием. Он требовал от него доброго примера К наставительного поучения. К этому он постоянно призывал его. В этом отношении стремление Петра Великого вполне оправдывалось потребностью тогдашней России я было для нее благотворно.

 

Но, к несчастию, Петр Великий понял религию только с ее нравственной стороны, во сколько она нужна для государства, и в этом выразилась его исключительность, его протестантская односторонность. С своей точки зрения, он не понимал, что такое Церковь, он просто ее не видел; ибо сфера ее выше сферы практической, и потому он поступал, как будто бы ее не было, отрицал ее не злоумышленно, а скорее по неведению.

 

Поэтому он не понимал и того, что только в Церкви возможно прочное, истинное, а не временное, не случайное проникновение народной жизни христианскою нравственностьо; что человек, преданный самому себе, ной России славою ученого и проповедника, отправлен был для каких-то дел Киевским митрополитом Варлаамом Ясинским в Москву. В это самое время скончался фельдмаршал, боярин Алексей Семенович Шеин. Царь, желая воздать особенную честь усопшему, велел устроить великолепные похороны и произнести надгробное слово. Стали искать проповедника, и кто-то упомянул, в присутствии Царя, о недавно приехавшем в Москву игумене Стефане. Его призвали и поручили сказать надгробное слово. Несмотря на то, что недоставало к приготовлению ни времени, ни удобного места, как замечает биограф Стефана,65 слово его имело полный успех. Петр Великий, искавший вокруг себя людей даровитых, не велел Стефану возвращаться в Киев и удержал его в Москве. Через несколько времени упразднилась рязанская кафедра, и Петр указал Патриарху Адриану посвятить Стефана Яворского прямо в митрополита Рязанского и Муромского. Долго и со слезами Стефан уклонялся от неожиданной чести, и может быть, предчувствуя, какое бремя хотели возложить на него, упрашивал Царя отпустить его в любимый Киев; наконец, он покорился и был посвящен, Апреля 7-го дня, Трифилием, митрополитом Сарским и -Полонским. Престарелый Адриан, мучимый болезнью, не мог посвятить своего будущего преемника.

 

В том же году умер последний Патриарх, и Петр, вероятно, уже решивший отменить Патриаршество, не созывал епископов на новое избрание, а сам поручил правление патриаршими делами Стефану Яворскому.66

 

В 1702 году он уже является на верховной кафедре России, с титулом патриаршего администратора, экзарха, викария, блюстителя патриаршего престола и, вероятно, с тайною надеждою со временем быть Патриархом.

 

В тяжелое время Стефан Яворский принял в руки кормило Церкви. Внутри ее раскол, озлобленный гонением, свирепствовал в простом, народе и монашестве. Неведомые и незримые проповедники бросали повсюду Грозные предсказания и возбуждали к страданию и мученической смерти за гибнувшее по их словам, православие. Против этой толпы изуверов, безумно уцепившихся за внешнюю форму, за пустые предания нашей старины, Стефану предстояло защищать реформу, новое время.

 

С другой стороны, вместе с иностранным просвещением, проникли в Росссию протестантские мнения и нашли последователей в городах, между ремесленниками Н в высших сословиях. Там слышались насмешливые укоры на все старое, не щадившие и веры православной. Вторая, не менее трудная обязанность, ожидала церховного пастыря: постоять за священные предания Церкви и обуздать протестантский порыв. .Наконец, вне Церкви, в сфере государства началось уже великое дело преобразования, и нетрудно было угадать, что едва ли оно остановится у пределов Церкви. Несколько новых узаконении, несколько резких слов, брошенных вскользь юным Монархом против власти духовной, против опальной старины,67 давали предугадывать в нем замыслы, еще не высказанные, но обдуманные и, по всей вероятности, не безопасные для Церкви. Боязнь и неизвестность того, что таилось в мысли Петра, что вскоре должно было открыться, сильно тревожило ревнителей православия. Страшная борьба предстояла избранному представителю Церкви с железною волею Государя.

 

В этих обстоятельствах открывалось XVI П столетие. Вся Россия распадалась на две партии: на партию старины и на партию обновления. Та и другая имела свои край-Дюсти. Стефан Яворский пристал к первой партии. Его воспитание, понятия, почерпнутые им из западных училиш, его звание и высокий сан, который делал его прямым Наследником Патриархов и возлагал на него обязанность стоять за права духовенства, наконец, сознание опасности, угрожавшей Церкви со стороны противной партии, вероятно, также его личный характер - склад ума, определили его и дали ему то значение, которому он Оставался постоянно верен. Вся его жизнь была борьбою с расколом, т.е. с крайностью той партии, которой лучшую сторону он представлял борьбою с протестантизмом, как доктриною, и робким противодействием, а под конец безмолвным протестом против дел Петровых, являвших в себе протестантское начало.

 

Немедленно по смерти Адриана, Петр Великий ограничил судебную власть Патриарха, отдав под разные ведомства многие дела, прежде ему исключительно подлежавшие.

 

Именным указом 1700 г., Декабря 161 отменен Патриарший разряд, и все дела и приводы по челобитью во всяких исках мирских и духовных людей отосланы в те Приказы, в которых которые чины расправою ведомы. Дела по духовным и по рядным и по иным крепостям в поместьях и вотчинах отосланы в Поместный приказ. Дела духовные о расколах, ересях, противностях Церкви Божией оставлены в Патриаршем приказе и поручены Стефану Яворскому. В следующем, 1701 году, Сентября 26, отнесены сюда и челобитные всяких чинов людей на монахов, попов и дьяконов во всяких исках.

 

В 1701 г., Января 24, Именным указом все дела, принадлежавшие до Патриаршего разряда (заведование домашними доходами Патриарха, архиереев и монастырей, челобитные в делах и исках на патриарших и архиерейских домовых и иноческого и священнического чина и церковного причета людей и на монастырских стряпчих, крестьян и т.д.), отнесены в Монастырский приказ и поручены боярину Ивану Алексеевичу Мусину-Пушкину и дьяку Ефиму Зотову.

 

В то же время воспоследовало несколько замечательных указов о монашестве и о монастырях.

 

Января 31: "Монахи в кельях никаковых писем писать власти не имеют, чернил и бумаги в кельях имети да не будут, но в трапезе определенное место для писания будет и пр." Поводом к принятию этой меры были подметные возмутительные письма, рассылаемые из монастырей.

 

Декабря 30 объявлен Монастырскому приказу Именной указ: "В монастыри монахам и монахиням давать определенное число денег и хлеба в общежительство их, а вотчинами им и никакими угодьями не владеть, не ради раззорения монастырей, но лучшаго ради исполнения монашескаго обещания; понеже древние монахи сами себе трудолюбивыми своими руками пищу промышляли хлеба, и дрова в довольность их; а собирати с вотчин их всякие доходы в Монастырской приказ, на вышеупомянутые монахам дачи". Приняты были меры для распределения денежного жалованья между монастырями поровну, а остальные доходы велено употреблять на содержание богаделен. Та же мера была распространена и на имения белого духовенства, как видно из указов 1701 г., "Января 31, 1702 г.. Февраля 27 и Июня 24.

 

Все вообще управление церковными имениями, суды я сборы отданы под ведомство Монастырского приказа ..исключительно. Таким образом совершилось то дело, к Которому первый приложил руку Иоанн III и после него Стремились почти все его преемники.68 Управление име-аиями и связанные с ним тяжбы и заботы, которые были яйдною из главных, если не самою главною причиною Нравственного упадка монашества, были сняты с духовенства. Перепись вотчин патриарших, архиерейских и монастырских, предписанная еще прежде, продолжалась. Итак, Стефану Яворскому были поручены только дела духовные. В важных случаях ему велено было ничего не решать, не доложив Монарху. Кроме того, три статьи Поручены были его особенному попечению: устройство училищ из доходов дома патриаршего, бдительный над-г"р за вновь поставляемыми священниками, "дабы ненаученных по малой мере катихизиса и десяти заповедей не, поставлять". Об этом издан был в 1708 году, Января 45, особенный указ, следующего содержания: "Поповым те диаконовым детям учиться в школах греческой и латинский, а которые в тех школах учиться не похотят, и их попы и во диаконы, на отцовы места, и никуда посвящать и в подъячие и в иные ни в какие чины, кроме служилаго чина, принимать не велено", этот указ был часто повторяем. Наконец - проповедь слова Божия идолопоклонникам и раскольникам.69

 

Таков был круг действий, определенный Стефану.

 

Первый год его управления открылся важным делом, ересью Талицкого.

 

Между раскольниками распространилось мнение, что наступает конец миру, что антихрист уже явился в лице Государя, что Москва - Вавилон, а жители ее - вавилоняне, слуги антихристовы. Это предсказание, порожденное всеобщим ожиданием чего-то великого, нового, было основано на нелепом исчислении седмиц Данииловых и на некоторых приспособлениях текстов из Апокалипсиса к тогдашнему времени. Оно сильно волновало простой народ.

 

Ожидание кончины мира часто встречается в истории перед великими переворотами, изменяющими строй жизни народа или всего человечества, в переходные эпохи от одного периода к другому. Понятно, что оно могло возникнуть в России, в начале XVIII в., особенно между раскольниками. Сродно бывает человеку, когда в глазах его Прошедшее замыкается, и путь, которым он шел, теряется да виду, отчаиваться в будущем и переход жизни из одного фазиса в другой принимать за конец всякого бытия. Таково неизбежное заблуждение тех, которых взгляд ограничен тесным кругом их современности. Родившись 9 известную эпоху, они до того сродняются с ее частным характером, с ее обычаями, убеждениями и предрассудками, что другой порядок кажется им невозможным. Временное получает для них значение вечного, и когда, Следуя необходимому закону развития, это временное 'Перестает вмещать в себе дух жизни, отчаяние становится их уделом.

 

В этом отношении мнение о кончине мира между вашими раскольниками было явлением необходимым. Явился в Москве некто Талицкий, фанатик, каких в то Время было много, и начал открыто пророчествовать, не щадя в своих проповедях самого Царя. О Талицком сохранились следующие известия в Синодском указе 1722 г., Мая 17: "Вор Талицкий объявил при исповеди духовному своему отцу свое злейшее намерение, а именно: написал письма, которые хотел везде подметывать к возмуще-нию, ставя себе то за истину и не отлагая оного, и не каяся, и священник, хотя ему в том претил, однакоже Причастил Святых Тайн и не донес, где надлежит, чая грехом быта то доношение; а тот вор пошел с тем Намерением оное делать".70

 

Его схватили; начался суд. Стефан Яворский обличал его в присутствии самого Петра, который также принял Участие в прении и помог Стефану кстати приведенными текстами из Священного Писания2. Талицкий был осуж- . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

 

Приводится из кн. Паралипоменон пример царя Озии (Гл. 26) и Саула: "Саул царь, священническую власть восприимь, погуби царство (1 Цар.15). Огонудуже ясно видите, яко Церкве своея строение, уставы же и пределы, наипаче яхе к вере надлежащыя, вручи Бог не мирской власти, но духовной. Вем, яко многих царей многая обретаются правила (церковные), но о гражданских судах, и о строении благочиния церковнаго, а не о членах к вере надлежащих (последние слова напечатаны самыми крупными буквами). Тако и наш благочестивейший Монарх Всероссийский, Петр Первый, благочестие устави некая благочинию и благочестию церковному надлежащая, яко-же не венчати браков сокровенно, сиречь прежде времене литургии святей приличнаго, и по времени вечернему пению обычном; и паки: не видевшему очезрително жениху невесты, не женитися, ниже невесте не видевшей жениха не посягати; и паки: рабов и беглецов в монашеский чин не приимати. Сия и тем подобная во исправление и лепоту благочиния церковнаго благочестие уставишася". Эта умная похвала, при тогдашних обстоятельствах, имела всю силу мудрого наставления.

 

Присутствие царей на соборах автор объясняет следующим образом: "Аще сами царие, аще их посланницы не тем намерением на соборах быша, яко да члены к вере надлежащыя уставляют, но да соизволение свое и повиновение уставом соборным к вере надлежащим явят, и болшею властию и преимуществом Собор почтут и прославят, от всякаго же смятения и вражиих наветов сохранят цело и невредимо собрание святое, и подписанием рук своих соборная уставления утвердят непоколебимо... Всячески царем должни есмы повиноватася в делах гражданских; пастырем же высочайшим в делах к вере надлежащих. Царие бо христианстии началствуют над хри-стианы не поелику христиане суть, но поелику человецы, коим образом могут началствовати и над иудеи, и над махометаны, и над языки. Тем же властительство царей о телесах паче, нежели о душах человеческих радение имать; духовная же власть о душах паче, нежели о телесах вла-домых, печется. Царие имут в намерении покой привре-менный, и целость людей своих по плоти; духовная же власть имать в намерении живот и ублажение, и по плоти и по духу. Царие подвизаются со врагами видимыми, духовная же власть с невидимыми, по глаголу Павлову: несть наша брань к плоти и крови, но к началом и ко властем и к миродержителем тмы века сего, к духовом злобы поднебесным... Поистинне царие суть хранителие законов БОЖИИХ и церковных, но не определители, ниже устави- усля правил и членов к вере надлежащих. Таковыми бяху онии царие благочестивии, Константин Великий, Валентиан, Маркиан и прочие". Поступок царя Езекии, сокруяшвшего медного змея, когда народ стал поклоняться ему, как Богу, Стефан Яворский объясняет из того же начала. "Тако и инем царем тому последовати лепо есть. К сим же и сего не премолчу, яко не сам един царь Езекия сие сотвори, но священником творити советова и заповеда". В дополнение к этому можно читать статью о преданиях (часть II, стр. 734 и 739) и ст. о постах (часть I, <яр. 873).

 

Как ни умеренно и ни осторожно изложено это учение, но, вероятно, оно показалось Петру Великому не ко времени. Готовясь преобразовать внешнюю организацию Церкви, он хотел особенно распространить и пустить в ход другую мысль, не противоречащую, но дополняющую мысль Стефана, именно ту, что верховная, светская масть имеет право изменять внешний порядок управления церковного. Стефан особенно обращал внимание на эту сторону Церкви, которою она является совершенно Независимою от всякой внешней власти, на предметы веры; Петр, напротив того, хотел выказать ее с другой стороны, которою она входит в государство и подчинена

 

Новых, важных постановлений о делах Церкви и духовенства 1714 и 1715 года не представляют. Имея постоянно в виду две цели: распространить просвещение в ДУХОВНОМ сословии и доходы от церковных имений употреблять на всеобщую очевидную пользу, Петр предписал разослать по архиерейским домам и в монастыри, при вторых были школы, математических учителей, часть Доходов церковных употребить на содержание лазаретов для пропитания и лечения больных и раненых солдат, Яри церквах устраивать домы призрения для незаконнорожденных, и пр.

 

В 1716 г. новое лицо вступает на поприще церковного управления. Вызванный из Киева Петром Великим, Феофан Прокопович приезжает в Москву. Петр встретился с ним в первый раз еще в 1706 г. в Киеве, куда он ездил для основания крепости. Феофану Прокоповичу поручено было произнести ему поздравительное слово, и он встретил его в Софийском соборе словами Давида: Сыно-ве Сионе возрадуются о Царе своем. Эта речь, действительно одна из лучших, снискала ему благосклонность Монарха.

 

Три года спустя (Феофан был уже префектом Академии и преподавал философию, физику и математику) победитель Карла XII возвращался из-под Полтавы чрез Киев, и снова говорил ему в Софийском соборе любимый его проповедник длинный Панигирикос, или Слово похвальное о преславной над войсками свойскими победе. В том же году произнес он похвальное слово князю Мен-шикову. Необыкновенное дарование Феофаново, его слово одушевленное, бойкое, и особенно его пламенное сочувствие к современности, которого вообще не имели другие проповедники, произвели глубокое впечатление на Петра Великого. Он угадал в Феофане человека, близкого к нему по характеру и по направлению мысли, человека, который мог понять его и служить ему не как невольное орудие, а как свободный его сподвижник, проникнутый одним убеждением. Отправляясь в несчастный поход 1711 г., Петр взял Феофана с собою и, вероятно, в продолжение этого времени успел узнать и полюбить его еще более. По возвращении из Турции, он повелел возвести его на степень игумена Киево-Братского монастыря, и в то же время Феофан вступил в звание ректора и богословия учителя Киевской академии. Эту должность он проходил до июня 1716 г. с такою славою, какой предшественники его в сем звании еще не имели1, и положил начало новому направлению богословской науки, основал новую школу, противоположную той, которая господствовала до него в Киеве.

 

Наконец, Петр вызвал его в Петербург; но болезнь помешала Феофану явиться немедленно; он приехал в Петербург в осень 1716 г. и уже не застал Петра, отправившегося за границу. В ожидании его, он говорил проповеди и к приезду Петра сочинил три приветственные речи, из которых первую, от лица малолетнего царевича Петра Петровича, произнес князь Меншиков, вторую говорила старшая царевна, а третью, от лица всего "веского народа - сам Феофан. В 1718 г., Июня 1-го, в JjpHb Пятидесятницы, Феофан наречен был во епископа Псковского и Нарвского и, несмотря на донос, поданый против него Стефаном Яворским и Феофилактом Допатинским, хиротонисан в присутствии Государя с облачением в саккос, что почиталось особенным отличили для епископа. Донос, о котором мы говорили в первой ЧАСТИ нашего исследования, доказывает, что вражда между Стефаном Яворским и Феофаном Прокоповичем велась издавна и что главною ее причиною было их разномыслие в предметах богословской науки.

 

Вскоре за поставлением Феофана, началось дело царевича Алексея, и мало-помалу стал открываться этот огромный заговор против Петра и против дел Петровых, в Мфгором главную роль играло монашество, избравшее нестастного и слабого царевича своим покорным орудием. Мы выпишем из розыскного дела и суда, публикованного по Высочайшему Указу, некоторые отрывки, из которых будет виден характер этого заговора, и на чем полагали заговорщики свои надежды.71 Еще в 1716 г. Петр, теряя надежду воспитать себе в сцне достойного преемника, велел ему решительно переменить образ жизни или торжественно отказаться от Престола и идти в монастырь. В письме своем к Алексею он говорил: "Хотя б и истинно хотел хранить (клятву, Прежде того им данную, не искать престола), то возмогут тебя склонить и принудить болшие бороды, которые ради тунеядства своего ныне не во вантаже обретаются, к Которым ты и ныне склонен зело". Царевич избрал Манастырь, полагаясь на слова Кикина: вить де клобук Прибит к голове гвоздем; мочно де ево и снять... да авшли де по отца духовнаго и скажи ему, что ты принуж-Двя итги в монастырь, он де может сказать и архиерею Цвзанскому о сем, чтобы де про тебя не думали, что ты за фкую вину пострижен".

 

Другие слова, не менее важные и произнесенные самим царевичем, открылись на следствии: "Я де плюну на всех, здорова б де мне была чернь. Когда де будет мне время без батюшка, тогда де я шепну архиереом, а архиереи де приходским священником, а священники прихожаном, тогда де они и не хотя меня владетелем учинят". Царевич же на одном из последних допросов признался, что "издавна прибирал всегда всех тех людей слова себе, которым нынешние новые дела Государя отца ево были противны". Духовник Алексеев, Яков, питал в нем вражду к его отцу. Следуя показанию царевича и признанию самого Якова, последний спрашивал его на исповеди: "Не желаешь ли де ты отцу своему смерти; и он де сказал ему, что желаю, и он же Яков ему царевичу говорил: мы де и все желаем ему смерти... также и о том, что царевича в народе любят, и пьют про ево здоровье, называя ево надеждою российскою, он Яков царевичу говаривал же".

 

На второе решительное требование Петра в письме к сыну из-за границы, чтобы он объявил, когда и в какой монастырь он думает постричься, Алексей не отвечал и бежал в Вену, откуда он переписывался со своими соумышленниками, архиереями ростовским, Крутицким и киевским, чтобы его не забывали, напоминали бы о нем народу и при случае не оставили бы его.

 

Из допросов других посторонних лиц узнали, что царевич особенно хвалил какого-то архиерея: "А писма посылал для того, чтобы в С.-Питербурхе их подметывать к архиереом, чтоб им беды не, было, ежели б отдать в руки". Сам царевич объявил следующее: "А. в Москве царевна Марья и некоторые архиереи, толко чаю, чтоб большая часть, пристали ко мне".

 

Между тем как царевич скрывался в Вене, вот что делалось в России. (Выписываем из Деяний Петра Вел., т. VI, стр. 34 и след.): "Первая супруга Государева, в старицах Елена, жившая в суздальском Покровском монастыре, в коем она была и пострижена, и которой запрещено было называться и другим именовать ее царицею, имея тайные переписки и сообщества с царевною Мариею Алексеевною, с ростовским епископом Досифеем, с генаралом-майором Глебовым, с духовником своим протопопом суздальским Пустынным и с казначеем того-ж монастыря, скинув с себя ризы монашеские, оделась в светские, назвалась паки царицею, и в церкви начали поминать ее царицею же.

 

Старицы и поддьякон Иван Пустынной и другие в допросах показали, что к ней, бывшей царице, хаживал ростовский епископ Досифей, который прежде сего бывал игуменом в Сновицком и архимандритом в Спасском Ефимьеве монастырех, и что с того времени, как он к вей стал ходить, она монашеское платье с себя скинула: ф) он уверял ее бывшими ему явлениями святых и слышанными гласами от образов, что она будет по-прежнему царицей и будет с сыном обще царствовать; что таковые Пророчества от святых и от образов слышал он не одиножды; что когда таковые явления случались ему ночью ТО, ночью же он приходя, возвещал ей оныя, и что на тех Пророчествах и явлениях она уверяся, скинула монашеское платье; что когда уже был он, Досифей, епископом, Приезжал к ней в монастырь, и в служении поминал ее царицею Евдокиею, и вновь подтверждал ей, что ему паки являлись святые и открывали, что она в том же еще году будет царицею; что когда год прошел, и она спрашивала у него, для чего же не сбылось сие с нею пророчество, то-де Диосифей ответствовал, что виною того грехи отца ея и что посему она просила его молиться Об отпущении грехов отцовых и давала за то ему много денег; что чрез год сказывал он ей, что видел отца ее, из ада выпущеннаго уже до пояса, а чрез другой год, что уже По колени только остается он в аде, и таковые-де слова повторял сначала и до сего дня, о чем и во многих письмах писал".

 

Вот какое суеверие породило у нас влияние католицизма, и как замечательно, что те самые лица, которые пускали их в ход, делали заговоры против светской власти.

 

"У царевны Марии Алексеевны найдено его, Досифе-ево письмо, которое наполнено самыми суеверными же обманами, и сверх того письмо оное показало тесное Царевнино сообщество с бывшею царицею и также, что Как она царевна, так и Досифей ведали об уходе цареви-Чеве, что будто являвшийся ему святый Димитрий царевич неоднократно предсказывал о скорой смерти царевой, чего он, Досифей, желает и молит о том Бога".

 

В деле царевича замешан был и Стефан Яворский, Хотя и невинно. Вот что отвечал Алексей письменно на вопрос, предложенный ему, вероятно, вследствие подозрений на Стефана: "О предике (проповеди) Рязанскаго в прежде того не знал, как она была, и на Москве задолго До нее не был, а услышал об ней в Померании, помнитца мне, от князя Василия Долгорукова, или Федора Глебо-ва, сказывал он, что Рязанской казанье на Москве говорил, в том-де и про тебя дурно говорил,72 будто ты изгнан, и оное-де казанья сенаторы у него взяли на писме. А преж того казанья писывал ко мне Рязанской, и я к нему, хотя не часто, кроме важных дел, а как об оном казанье услышал, то оную корреспонденцию пресек, и к нему не ездил, и к себе не пускал ево, чтоб не подать тем подозрения... А вышеписанныя писма к архиереем тем для того писал (хотя и надлежало к Рязанскому писать, потому что оный секретарь (австрийский) говорил, чтоб писать к главным духовным и свецким), что когда б отписал к Рязанскому, то б мочно думать, что с стачки побег с ним учинен, для того, что он был знакомее; также по оной предике болшее б было подозрение на меня и на него". Наконец, на последнем допросе, царевич объявил, что "на архиерея Рязанскаго надеялся по предике, видя ево склонность к себе, потому хотя я с ним ничего, кроме того, что я объявил, и не говаривал". Когда все обстоятельства приведены были в известность, Петр созвал собор архиереев и через письменное объявление требовал от них совета и наставления. Вот его слова: "Хотя сие дело не духовнаго, но гражданскаго суда есть, однакож мы, желая всякаго о сем известия и воспоминая слово Божие, где увещевает в таковых делах вопрошать и чина священнаго о законе Божий, как написано во главе 17-й Второзакония, желаем и от вас архиереов, и от всего духовнаго чина, яко учителей слова Божия, не исдадити каковый о сем декрет, но да взыщете и покажете о сем от Священнаго Писания нам истинное наставление и разсуждение: какого наказания сие богомерзское, и Аве-соломову прикладу уподобляющееся намерение сына нашего, по божественным заповедем и протчим Святаго Писания прикладам и по законам, достойно?"

 

Июня 18-го издано "Рассуждение духовнаго чина". Оно заключало в себе выписки из Ветхого и Нового Завета, деяний соборов и св. отцов и оканчивалось следующими словами: "Сию выписку зделали мы, духовные лицы, от Священных Писаний по указу монаршескому, обаче не в приговор, ниже для издания декрету, яко же выше речеся: ибо сие дело не нашего есть суда: кто бо нас судей пос- тяви над теми, иже нами обладают,како главу наставляти могут удове, иге от нея наставляеми и обладаеми; к сим эсе суд наш духовный по духу должен быти, а не по плоти "• крови; ниже вручена есть духовному чину власть меча дйлезнаго, но власть духовнаго меча, иже есть глагол Божий... Вся же сия, превысочайшему монаршескому разсуждению, с должным покорением подлатаем, да ^отворит Господь, что есть благоугодно пред очима его: Яйце по делом и по мере вины восхощет наказати падша- 10, имать образцы, яко от ветхаго завета выше приведохом; где благоизволит помиловати, имать образец самого Христа, который блуднаго сына кающагося восприять , в прелюбодеяния яту и камением побиения по за-тюну достойную, в свободу отпусти, милость паче жертвы . Древознесе, милости, рече, хощу, а не жертвы, и усты Апостола своего рече. милость хвалится на суде; иметь I Образец и Давида, который гонителя своего сына Авеса-рюма хотяше пощадети; ибо вождам своим, хотящым на I брань противу Авесалому изыти, глаголаше: пощадите ми "трока моего Авесалома ( кн. Цар. 2, гл. 18), и отец убо яощадети хотяше, но само правосудие Божие не пощаде-до есть, того кратко рекше: сердце Царево в руце Божий есть. Да изберет тую часть, аможе рука Божия того Преклоняет", Во главе подписей стоит имя Стефана Яворского; следовательно, он успел вполне оправдаться.

 

Приступили к суду над соумышленниками царевича. Петр отдал Досифея под суд архиереям русским и греческим. Они приговорили отослать его к суду гражданскому, но отказались лишить его архиерейского сана, Под тем предлогом, что празден престол патриарший. Тогда Петр спросил их, могут ли они без Патриарха посвятить в епископа, и на ответ, что могут, сказал: "Так можете и рассвятить".73 Досифей, духовник Алексеев, и Другие были казнены. Киевский архиепископ умер на Дороге из Киева.

 

Отказ архиереев и причина, ими представленная, показывает, как сильно желало духовенство Патриарха и не упускало случая напоминать о том Петру. Почти в то же самое время в ответе, сочиненном Стефаном Яворским яа предложение Сорбонны, встречается подобный на- мек, может быть, не совсем бескорыстный; ибо кому же было надеяться желать быть Патриархом, если не местоблюстителю патриаршего престола?74

 

В 1717 г., будучи в Париже, Петр Великий посетил Сорбонну,75 и там, по случаю найденных им в библиотеке богословских книг на славянском языке, вступил с сор-боннскими отцами в разговор о разномыслиях между Восточною и Западною Церковью. Сорбоннские отцы воспользовались случаем и хитрою лестью хотели внушить Петру, что, после всех его подвигов и великих заслуг в общем деле распространения просвещения и наук, ему остается стяжать еще большую славу, какой не имел еще никто, славу примирителя двух великих Церквей. Петр отвечал им на это, "что это дело не принадлежит до его звания, что не имеет времени им заняться", но предложил им отнестись письменно к епископам русским и обещал дать на их рассмотрение проект Сорбонны. По словам некоторых, послание было вручено самому Петру; по другому свидетельству, оно было прислано в Россию и 1718 г. отдано Петром на рассмотрение русским епископам, с повелением сочинить ответ.

 

В послании Сорбоннском изложены были все догматы, в которых согласуются Восточная и Западная Церковь; об исхождении Святого Духа говорилось очень поверхностно и неосновательно (будто исхожцение от Отца и Сына или от Отца чрез Сына. почти все равно), а о первенстве папы изложено было известное учение Галликанской церкви; в заключение же было помещено увещание Петру Великому, "да будет людям предводитель ко свету истины и мирному согласию".

 

Русские епископы прочли с неудовольствием послание Сорбонны. Им особенно не понравилось последнее увещание, обращенное к Петру, и которое могло внушить опасный для Церкви замысел. Они рассуждали, что догмат о исхождении Св. Духа изложен неосновательно, и привели против Западной церкви некоторые свидетельства из творений св. Отцов, в Париже напечатанных; что нельзя признавать другой главы Соборной Церкви, кроме самого Иисуса Христа; что власть епископа римского равна власти прочих патриархов и подчинена соборам. Наконец, они почли за нужное объявить его Царскому Величеству свое помянутое рассуждение, Прибавя к оному, что "пременение чего-нибудь к российской Церкви подлежит великой опасности". Так отдает отчет в совещании наших епископов автор издан- вой в Венеции Истории Петра Великого.

 

Вслед за тем Государь велел написать ответ. До нас дошло их два. Первый, написанный Феофаном Проко-повичем и подписанный Стефаном Яворским, Варнавою, архиепископом Холмогорским, и самим Феофаном, от 1718 г., Июля 15, был отправлен в Париж. Второй при-яадлежит Стефану Яворскому и написан позднее, в месяце Сентябре того же года.

 

Содержание первого ответа есть следующее: русские епископы приняли с радостью послание Сорбонны не Потому, чтобы надеялись найти что-либо любопытное и новое о вопросах, которые всем богословам хорошо известны, но дабы удостовериться в похвальном желании сорбоннских учителей с ними соединиться. Церковь Православная постоянно питает надежду и молит Бога о воссоединении всех верующих в Него в одно тело Церкви, я выражает это желание повседневно повторяемою, во гремя литургии, молитвою. Что же касается до средств к прекращению раздора, то дело это не так легко и скоро может быть исполнено, как думают Сорбоннские учите-яи. Во-первых, необходимо созвание Собора или учреждение официальных переговоров через взаимные послания от имени той и другой всецелой Церкви. Во-вторых, русские епископы не могут одни приступить к великому ; делу примирения, тем менее совершить его, без участия и согласия всего православного мира, и особенно восТочных патриархов. Послание Феофаново проникнуто этою мыслию о необходимости вселенского единогласия В общем деле Церкви. Оно написано в высоком духе Яравославно-кафолическом. В заключение, он предлагает ограничиться для первого случая приватною перепискою между учеными той и другой стороны, "только бы се было Духом Христовым кротости умиренно".

 

Ответ Стефанов начинается с пышных и натянутых " похвал Сорбоннской академии. Он называет ее "палатою премудрости, яже инде токмо гостит, тамо же всегда Пребывает: инде покров или сень, тамож мнится престол себе утвержден имети". Далее, автор говорит, что Царь отдал на рассуждение русским пастырям проект Сорбонны, "не дабы совета какова от нас требовал, или над-лехность каковую изъявлял, совершен сый своего государства Монарх; но да церковную честь и исполнение невредимо и непорочно сохранит Царь Православный". Замечательно, как хитро и неискренно сложена эта фраза, содержащая в себе лесть, похвалу и наставление. Повторив снова все те догматы, в которых обе Церкви согласны, Стефан предлагает свои размышления о возможности соединения.

 

"Соединение убо мы не укоряем, но насильствовате-лей соединения: ибо елико изряднейшее благо есть соединение, толико хуждшии суть разорителие". На кого же в этом случае должен пасть упрек в разорении? Не желая возобновлять старого спора, Стефан сравнивает обе Церкви с евангельскими сестрами Марфою и Мариею. Марфа укоряет Марию, яко единумя остави служити, но и Мария могла бы укорить Марфу, яко едину мя остави слышати слово Божие. "Равное нечто видети есть плачев-ныма очима между двема сима иногда родными сестрами, сиесть Восточную и Западною Церквами... Восточная оставила Западную в союзе соединения (т.е. отделилась от нее тем, что пребыла и пр.), Западная же оставила Восточную в растлении, в повреждении же и новости символа".

 

Следует самое замечательное место в Стефановом послании: "Но аще бы мы и восхотели сему злу коим-либо образом забежати, возбраняет нам канон апостольский, который епископу без своего старейшины ничтоже, а наипаче в толь великом деле церковном творити попускает: престол же святейшаго Патриаршества Российского празден и вдовствующий быти мним, яко известно есть иностранным: и сего ради епископом, без своего Патриарха хотети что-либо замышляти тожде было бы, акибы членам без своея главы хотети движитися, или без первыя вины или движения в звездах свое течение совершати. Сей есть предел крайний, который в настоящем деле больше нам не попушает глаголати что-либо или творити". Отсюда видно, как глубоко убежден был Стефан в необходимости Патриаршества, как такого условия, без которого Церковь не может двигаться и жить. До такой степени он был проникнут католической теорией о церковном единодержании! В этом понимании Патриаршества, как условия необходимого, без которого Церковь - Я" Церковь, отразилось влияние западного учения; и ^следствие этого влияния нужно было отменить Патриаршество. Ноября 20, того же 1718 г.1 Стефан Яворский писал к Государю: "I) В нынешнем 1718 г., Мая 28 дня, по указу Царскаго Величества, выехал я из Москвы на почтовых подводах, не взяв с собою ни ризницы, ни певчих, ни запасов никаких, ни платья, ни келейной рухляди, и для суораго выезда, порядка никакого не учинил ни в Собор-вой Церкви, ни в Приказах, ни в школах, ни в дому своем, чая скораго возвращения; и ныне скитаяся в Щетербурге, и живу в наемном дворе, далече от Церкви и ОТ воды, и в таком дворе, в котором зимою мне немощ- мшу отнюдь жить невозможно, и ожидаю милостиваго отпуска, чтобы зимою совсем собраться, и здесь жить цовсе, и о том, что Великий Государь укажет". Резолюция: житье здешнем уже пред тремя леты сказано, и что СДМ, ваша милость, по просухе хотел быть, как я с вами Прощался на Москве; а зачем в три года не собрался и не двспорядил, не знаю; ибо и более того делано, ездил на освящения Церкви, и потом и до того дово время было, как выше писано". 2) "Было милостивое слово о дворе, и написано было мне ручкою монаршсскою: приезжай, а двор для тебя Сбудет готов; сего милостиваго обещания будет ли исполнение или нет?" Резолюция: "Место готово, а построить самому мочно; понеже всем архиереям определенное да, а вам все, как было прежде, еще ж и тамбовское епископство поддано". Далее, Стефан писал о необходимости назначить архиереев на праздные кафедры. Ответ был следующий: "Выбрать например и подать роспись; также и впредь ДЙЮ таких избраний надлежит заранее добрых монахов, в монастырь Невской, привезть, дабы здесь жили, Вторые бы могли знать, чтоб таких не поставить, как Тамбовской и Ростовской были; а для лучшаго впредь управления, мнится быть удобно Духовной Коллегии, дабы удобнее такия великия дела исправлять было возможно".

 

Здесь, вероятно, в первый раз 76 Петр Великий обнаружил мысль, над которой он долго трудился наедине с Феофаном. Как должно было поразить Стефана Яворского и все вообще духовенство, привязанное к Патриаршеству сочувствием, воспоминанием лучшего времени и выгодами, слово Коллегия, слово новое, немецкое, которого чуждался величавый язык нашей Церкви! Не выражалось ли в самом внешнем характере этого слова вторжение светского начала и преданий иностранных в сферу Церкви, до тех пор для них недоступную?

 

Приступая к самому важному делу Петра в отношении к Церкви, к тому, в котором особенно выразилась его односторонность, мы должны оглянуться назад.

 

Мы показали, как Патриаршество, в свое время необходимое для России, в эпоху католического влияния получило рефлекс папизма. Духовенство привыкло видеть в нем единственно возможную форму правления для Церкви, учреждение необходимое, и мало-помалу переносило на него понятие католиков о церковном единодержавии. Этот переход от Патриаршества к папизму почти неуловимо совершался в общем мнении, и только изредка следы его обнаруживались в рассеянных по разным сочинениям выражениях и уподоблениях, напоминающих отзывы католиков о Папе. С другой стороны, пышные обряды и торжественность, которою окружали себя Патриархи, нравились народу и в его глазах придавали Патриархам значение самодержавцев, равных, если не превосходящих властью самих царей. Еще недавно Царь, в Вербное воскресенье, водил за узду коня, на котором восседал Патриарх (обычай, занесенный к нам с Запада), и епископы повторяли этот обряд в своих епархиях.77 Недавно Царь судился с Патриархом перед Восточными святителями, как равный с равным. Все эти явления сильно действовали на народ. То самое понятие, котоpoe духовные писатели формулировали как теорию, он воспринимал непосредственно.

 

- Итак, ложный характер, которого, конечно, Патриаршество само в себе не имело, а только получило вследствие католического влияния, в общем сознании всей России оправдывал и делал необходимым его отменение.

 

Вероятно, еще при жизни последнего Патриарха, Петр Великий, видевший ясно, как противны были Иоаким и Адриян всякому преобразованию и помня борьбу Алек- сея Михайловича с Никоном, задумал из видов политических уничтожить Патриаршество. Но, боясь сильного противления, он не вдруг приступил к этому делу, а постепенно подрывал те опоры, на которых держалось Патриаршество в общем мнении. . Во-первых, по смерти Адриана, он отложил до другого Времени назначение ему преемника, желая приучить духовенство обходиться без Патриарха и показать ему, что Церковь может и без него жить и управляться. В то же время, воспользовавшись случаем, он ограничил власть и круг действия Патриархов.

 

Кроме того, зная, что народ любит в Патриаршестве его внешнюю, великолепную сторону, он решился воспользоваться этой любовью, как орудием против самого патриаршества, и убить его в народном воображении, выставив его с смешной стороны. С этою целью, Петр Великий, еще в 1702 г., в потешной свадьбе шута своего Шанскаго, представлявшей карикатуру старого быта, нарядил Зотова в костюм Патриарха и вывел его в свадебном поезде.78 Выставляя таким образом на смех и поругание соЗДанный им призрак, Петр и в этом случае наблюдал дейстепенность. Сначала он назвал Зотова вселенским Князь-папою, наряжал его в одежду, напоминавшую папское облачение, и повторял над ним католические обряды. Мало-помалу покрой наряда изменялся и приближался к подобию риз патриарших. Этим самым Петр в форме драматической давал урок. Он разил в Патриаршестве призрак папизма. Наконец в 1715 г., Декабря 13, устроена Утешная свадьба мнимого патриарха. Тут были арцы-бискупы, пасторы, попы, были одетые в Никонское (?) платье, был высокопреосвященнейший князь-папа (но не Зотов, представлявший жениха-патриарха), была невеста, князь-игуменья. Весь этот поезд двинулся по данному знаку и направил путь - куда-же? В церковь. Священник Архангельского Собора, девяностолетний старец, следовательно, видевший времена Филарета и Никона, совершил чин венчания, и процессия, с новобрачным патриархом, тем же порядком пустилась в обратный путь. Цель была достигнута: народ пьянствовал и кричал: "Патриарх женился, да здравствует патриарх с патриаршею!".79

 

В этих святотатственных оргиях выражается недальновидная односторонность Петра. Он думал, что можно безнаказанно отрывать от Церкви ее внешнюю сторону и выставлять ее на позор и поругание, не подрывая нисколько религиозного начала, которое он сам признавал за основу всякого благоденствия. Опыт показал противное. Народное чувство не мирилось с реформою, оскорблявшею православие, и мысль отметить за поруганную святыню облекала цареубийство в соблазнительный блеск мученического подвига.

 

Убедившись в том, что всеобщего сопротивления в пользу Патриаршества не будет, Петр Великий мог смело отменить его; но ему предстояло другое важное дело - заменить Патриаршество.

 

Несколько раз в православном мире изменялась форма управления Церкви, согласно с потребностями места и времени. Так, в России Церковь сперва управлялась митрополитами, под непосредственною зависимостью константинопольских патриархов; позднее, когда сношения с Константинополем перервались, власть митрополитов возросла; наконец митрополиты позведены были на высшую ступень священноначалия, получили титул патриархов. Мы показали, как эти изменения условливались историческим развитием русского народа вообще и отношением Церкви к государству. Итак, есть в организации Церкви, в форме ее управления, такая сторона, которая может изменяться сообразно с потребностями народа; и так как удовлетворять этим потребностям есть дело государства, мирской власти, то, следовательно, эта сторона Церкви пребывает в ее зависимости и ей подлежит.

 

Но Церковь, проходя сквозь столетия, осуществляясь в различных племенах, не подлежит законам исторического развития; она остается постоянно вечною и единою Христовою Церковью. Это вечное, безусловное существо Церкви должно проявляться; оно не может пребывать увлеченным (иначе мы впали бы в протестантизм и Признали бы невидимую Церковь). Следовательно, в Организации Церкви, в ее управлении, есть такая сторона, которая условливается изнутри самой Церкви и пребывает во все времена и у всех народов неизменною. Проходя историю Церкви, мы видим это общее, никогда не изменяющееся. Епископы управляют своими епархиями и пользуются в них равными правами, принадлежащими как епископам. Каждый из них получает свою власть Я свои права от всей Церкви: областью, ему вверенною, ,он управляет, как частью Церкви. Итак, отдельный епископ и отдельная епархия заключают в себе определение неполноты, частности, подчинения высшему, и необходимо полагают над собою понятие целого, общего, - Церкви. Каждая епархия есть часть Вселенской Церкви; каждый епископ, представляющий в своем лице епархию, есть член Собора, совокупленных представителей всех епархий. Итак, Церковь, представляя собою живое совокупление всех верующих, собор распущенный, не случайно, а вследствие самого существа своего, управляется собором, иными словами, управляет сама собою. Собор есть органическое, свободное, изнутри самой Церкви установленное и потому единственно возможное ее проявление. При этом общем начале, возможны многие видоизменения во взаимных отношениях епископов между собою. Эти видоизменения выражаются степенями церковного священноначалия и особенными титулами - епископа, архиепископа, митрополита, патриарха. Управление целою областью может быть вверено многими епископами одному епископу, избранному ими из их среды, и в таком случае власть его нисколько не нарушает основного Начала; избранный Собором, он управляет, как его представитель, и потому полагает его над собою и постоянно надлежит Собору. Он созывает его в важных случаях и „Пожег быть им судим. Собор, является ли он в лице однo, или в лице нескольких, или, наконец, в лице всех епископов одной области или всей Церкви, значит вообще - свободное, изнутри самой Церкви условленное ее Управление.

 

В этом смысле мы можем сказать, что Церковь в России, до времен Петра, свободно и сама избирая своих представителей, управлялась Собором. Соборно совершались избрания епископов, митрополитов, патриархов, и суды над ними; соборными определениями решались все важные случаи. Все, что делалось вопреки этому началу, имело характер злоупотребления. Это правило не было нарушено даже тогда, когда превосвятитель русский возведен был на высшую степень иерархии. Наши патриархи признавали себя зависимыми от поставлявшего их поместного Собора.

 

Итак, Петр Великий мог с согласия Вселенской Церкви отменить Патриаршество и учредить другую форму управления; но при этом свобода управления, условленная свободою избрания, должна бьиа оставаться неприкосновенною. Соблюдено ли было это начало, мы увидим.

Авторы: 1379 А Б В Г Д Е З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я

Книги: 1908 А Б В Г Д Е З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я