• 5

1. Изменения в общей теории познавательной деятельности

Главные факторы, породившие новые тенденции в по­нимании природы, структуры и функций познания, — это подход к знанию в единстве с порождающей его деятель­ностью субъекта, включение познания в социокультурный контекст и наиболее значимое — гносеологическое осмыс­ление результатов, полученных такими новыми областями знания, как когнитивная психология, когнитология и ис­следования в области искусственного интеллекта. Однако освоение новых данных требует предварительного рассмот­рения ситуации в самой теории познания, в трактовке ее основных категорий и принципов.

Парадоксы и противоречия отечественной теории по­знания не всегда осознаются сегодня при обращении к этой проблематике. Прежде всего это выражается в том, что теория познания покоится на двух взаимоисключаю­щих парадигмах, которые условно можно назвать именами Дж. Локка и Гегеля. Локковский сенсуализм придает фун­даментальное значение опыту, непосредственному чувст­венному познанию эмпирического субъекта. Близость к этой парадигме видна в основополагающем высказывании В.И.Ленина об исходном в познании «живом созерцании», а также в его теории ощущения и отражения, до сих пор служащей фундаментом отечественной гносеологии.     '

Влияние учения о познании Дж. Локка в определенной степени проявляется и в том, что фундаментальное полоясение отечественной гносеологии — «познание есть отра­жение» понималось не столько диалектико-материалисти-чески, сколько с позиций материалистического сенсуализ­ма. Это положение в значительной мере трактовалось ми­ровоззренчески, в контексте основного вопроса филосо­фии, имело четко выраженную идеологическую окраску. Однако сегодня со всей очевидностью проявилась неполно­та и проблематичность трактовки познания как непосредст­венного получения «копии», образа реального мира. До­статочно обобщенное, метафорическое понятие «отраже­ние» фиксирует скорее конечный результат, нежели опера­ционную сторону познавательной деятельности, «спрям­ляя» многие этапы познавательной деятельности. Этот процесс далеко не всегда имеет отражательную природу, но скорее реализует творчески-созидательные, гипотетико-проблемные подходы, основанные на продуктивном вооб­ражении, социокультурных предпосылках, индивидуаль­ном и коллективном жизненном опыте.

Стремясь втиснуть представления о познавательном процессе в рамки идеологически и социально санкциониро­ванной концепции, понятие «отражение» трактовали пре­дельно широко, включая в него и неотражательные проце­дуры и результаты. Тенденциозность и неоправданность такого расширения содержания понятия отражения про­явились уже в том, что в него одновременно включались и представления о структурном соответствии образа и объек­та, достигаемом «непосредственным» воспроизведением объекта, и в то же время представления и понятия, полу­чаемые с помощью выдвижения гипотез, задающих пред­метные смыслы чувственным данным, категоризации, раз­личных способов репрезентации, редукции, реконструк­ции, интерпретации и других познавательных приемов. Парадокс состоит в том, что познание, имеющее своим результатом образы предметного мира, осуществляется преимущественно неотражательными по природе опера­циями. Преодоление расширенного толкования отражения, сведения к нему всей познавательной деятельности возможно лишь при разграничении понимания отражения как свойства материи и как познавательной операции наряду и во взаимодействии с другими.

Другая парадигма — гегелевская по своим исходным принципам, утверждая высокую активность развивающего­ся духа в его абсолютности и всеобщности, исходит, по сути дела, из предельной абстракции субъекта, сведения сущности индивида к сознанию и самосознанию. «Отдель­ный индивид есть несовершенный дух, некоторый конкрет­ный образ, во всем наличном бытии которого доминирует одна определенность, а от других имеются только рас­плывчатые черты. ...Отдельный индивид должен и по со­держанию пройти ступени образования всеобщего духа, но как формы, уже остановленные духом, как этапы пути, уже разработанного и выровненного»!. Итак, «несовер­шенный дух» индивида, его переход к подлинному знанию возможны лишь путем усвоения духовных продуктов «все­общего» субъекта; первично теоретическое отношение субъекта к миру, поэтому индивид с необходимостью про­ходит «ступени образования всеобщего духа», от обыден­ного сознания до абсолютного знания. Эти идеи в отечест­венной теории познания, пройдя материалистическое пере­осмысление, предстали как детерминация содержания ин­дивидуального сознания общественным сознанием во всем многообразии его форм. Автономность и целостность инди­вида-субъекта, внутренний творческий потенциал, неповто­римость его видения мира и понимания истины — все это, по сути дела, в гносеологии было обесценено, рассматрива­лось как психологизм. Условием «объективности» знания стало преодоление эмпирического индивида как «несовер­шенного духа», полное отвлечение от глубинных структур сознания как иррациональных, дологических форм, осу­ществлялось сведение к частичному субъекту, как функ­ции познания. Таким образом, субъект познания в соответствии с гос­подствующими локковскои и гегелевской парадигмами был представлен в отечественных гносеологических текстах одновременно и как абстракция индивидуального эмпири­ческого субъекта, осуществлявшего «живое» созерцание, непосредственное чувственное познание-отражение, и как «сознание вообще», т.е. предельно абстрактный субъект, лишенный каких бы то ни было индивидуально чувствен­ных либо конкретно-исторических характеристик.

Парадоксальной представляется и еще одна ситуация. Признавая как догму положение марксизма о социально-исторической природе и обусловленности познания, субъ­екта и субъект-объектных отношений, отечественные фило­софы вместе с тем полностью отвлекались от этой обуслов­ленности, отождествляя теорию познания лишь с абстракт­ным гносеологическим подходом. Этому есть, безусловно, и объективные причины, прежде всего связанные с тем, что учет социокультурных и ценностных факторов позна­ния требовал существенного усложнения учения о позна­нии, введение новых, неразработанных категорий, пере­смотр фундаментальных положений.

Следует также отметить, что отечественный вариант теории познания унаследовал скорее традиции сенсуализ­ма и рационализма, нежели Гегеля и Маркса в трактовке социокультурной обусловленности. Первые рассматривали познание как некий внеисторический процесс, в котором социально-исторические факторы представали как «фон» или «помеха», призраки, идолы (по Бэкону). В свою оче­редь Гегель и Маркс, отказавшись от понимания сознания как неизменной естественной априорной способности чело­века, видели задачу исследования познания в осмыслении социально-исторического процесса развития познаватель­ного опыта человечества!. не учитывались также поиски и Социальнодостижения другой традиции, возникшей и развивавшейся параллельно с немецкой классической философией, — традиции герменевтики, подпитанной немецким романтиз­мом, ставившей культурологические аспекты познания и методологии наук о культуре в центр внимания (Ф.Шлей-ермахер, В.Дильтей).

Последние десятилетия отечественные теория познания и философия науки поставили перед собой цель — найти как и в каких формах социальное и культурно-историчес­кое входят в содержание знания и влияют на способы и результаты познавательной деятельности, как осуществля­ется превращение внешних социокультурных, ценностных факторов во внутренние когнитивные и логико-методоло­гические детерминанты. Обращение к социальной природе самого познания с необходимостью выводит на глубинные уровни анализа и понимания природы и структуры знания, когнитивные идеи, логико-вербальные формы и ценност­ные предпосылки которого оказываются укорененными в культуре общества. Выясняется, что многие фундаменталь­ные элементы знания и познавательной деятельности орга­нически соединяют в себе когнитивные и ценностные нача­ла, разъятие которых разрушает само знание. Социаль­ность, предстающая как совместный, либо как всеобщий труд, выражающаяся, в частности, в коммуникативности и общении, имеет свои когнитивные и логико-методологичес­кие следствия и императивы, находящие отражение в со­держательных и структурных особенностях, а также в ор­ганизации и построении знания и познавательной деятель­ности.

Отчетливо просматривается еще один парадокс, сущест­вующий не только в отечественной гносеологии. Общая теория познания на самом деле не возникла как общая и не была учением о познании вообще, в отличие, скажем, от учения о научном, специализированном познании. Как по­казывают исследования по истории науки и философии, прежде начало формироваться учение о принципах, методах, способах научного познания, которые затем были распространены на познание в целом. Так, Платон распро­странил пифагорейский теоретизм на оценку человеческой познавательной деятельности в целом и тем самым преоб­разовал его в общегносеологическую концепцию рациона­лизма. В начале XVII в. Ф.Бэкон разрабатывал гносеоло­гию «эмпирической» науки. Дж.Локк позже посчитал воз­можным распространить принципы бэконовского эмпириз­ма на человеческое познание в целом. Так была построена первая общегносеологическая концепция сенсуалистичес­кого типа'. Таким образом, за пределами общей теории познания осталась огромная область внерационального, вненаучного, «инонаучного» (по выражению С.С.Аверин-цева), т.е. всего того, что должно быть предметом внима- I ния гносеологии, но выпадало из ее поля зрения, посколь­ку не соответствовало критериям объективности естествен­нонаучного знания, на которых базировалась теория по­знания.

Преодоление подобной неполноты, односторонности и ограниченности теории познания осуществляется сегодня в исследованиях различных форм заблуждения человеческо­го, разума, а также при изучении различных типов практи­ческого и духовно-практического знания. Как особые сис­темы и виды знания исследуются обыденное, религиозное и мифологическое знание, изучаются магия, мистика, ал­химия и астрология. t Однако познавательное богатство, этих областей знания и опыта еще не оценено в должной* мере теорией познания и именно ей предстоит разработать философско-гносеологические основания, выяснить приро­ду этого человеческого опыта и признать за ним статус нормального знания. В основу типологии знания должны лечь соответствующие типологии познавательных способ­ностей индивида и типологии практик. Свойства знания

 

1 Никитин Е.П. Исторические судьбы гносеологии исследования, 1993, № 1. С. 64 — 65.

15

 

Философские

 

должны выводиться не из традиционных стандартов раци­ональности, но из свойств познающего субъекта, его дея­тельности и общения. Переосмысливается также роль и природа заблуждений в познании. Заблуждение предстает не просто отклонением и противоположностью истины, но, будучи относительным, оно оказывается выражением многообразия направлений и приемов познавательного процесса, его противоречивости, гипотетичности и риска, множества различных смыслов и интерпретаций. «Прида­вая должное значение роли заблуждений... мы возвращаем познавательному опыту человека утраченную полноту, а за теорией познания признаем право (и обязанность) зани­маться исследованием различных видов знания, каждому из которых могут быть свойственны свои критерии стро­гости, адекватности и обоснованности. Тем самым мы при­влекаем в гносеологическое исследование все многообразие деятельности и общения, взятое в когнитивном измере­нии» 1.

Новое понимание соотношения научного и вненаучного предполагает в целом переосмысление рационального и иррационального, их соотношения и типов рациональнос­ти. В современной духовной культуре идет поиск новых представлений о рациональности, ее совокупного образа, преодолеваются оценочные смыслы самого понятия, пред­полагавшего жесткое противопоставление как положитель­ного или отрицательного рационального — иррациональ­ного. Классическая трактовка рациональности исходит из того, что разум неизменен, тождествен самому себе. «Не­изменный разум господствует над неизменной природой согласно неизменным принципам» 2. в этом контексте ра­циональное одновременно предстает как целесообразное, а рационалистическое мышление и разумно-целесообразное действие осуществляются универсальным субъектом, обла­дающим могущественным рефлексивным сознанием, не знающем границ в познании себя и окружающего мира.

Научная рациональность в значительной мере соответ­ствует идеалам классической рациональности. Она предпо­лагает существование нормативов и критериев, позволяю­щих отличить научное знание от обыденного, вненаучного или заблуждения, псевдознания. Существенным призна­ком научной рациональности считается наличие особого метода исследования как строго определенного и единст­венно возможного в разумном исследовании. Здесь сочета­ются и в определенном смысле совпадают логика и разум, при этом отвергаются эмоциональное, мировоззренческое — вообще ценностное влияние как «ненаучное», искажаю­щее влияние на познавательную деятельность ученого. Од­нако история науки показывает, что научная рациональ­ность в традиционном, классическом понимании оказыва­ется слишком узкой, не охватывающей реальный процесс исследования, который включает также факторы иного порядка, в частности культурно-исторические. В связи с этим выявлен новый тип рациональности, который может быть назван социокультурным1.

Рациональность в этом случае понимается как обуслов­ленность научной деятельности социальными институтами, определяющими ее формы и оценивающими на основании конкретных социальных и культурно-исторических стан­дартов. Последние предстают в форме мировоззренческих, ценностных предпосылок, различных убеждений, парадиг-мальных образцов, способов видения. Трактовка рацио­нальности в таком контексте исходит из антропологичес­ких характеристик субъекта и социальных условий его деятельности. Рациональность предстает как понятие, отражающее границы конструктивной человеческой деятелв-ности, лежащие в самом человеке и в создаваемом им мире'.

Новые моменты в понимании рациональности говорят и о новом соотношении ее с иррациональностью в современ­ной европейской культуре, что'находит свое отражение в соответствующих текстах. Противоречивость самого рацио­нального подметил и проанализировал еще Гегель, у кото­рого впервые встречается истолкование категорий рацио­нального и иррационального как проявления диалектики рассудка и разума: «...то, что мы называем рациональным, принадлежит на самом деле области рассудка, а то, что мы называем иррациональным, есть скорее начало и след ра­зумности. ...Науки, доходя до той же грани, дальше кото­рой они не могут двигаться с помощью рассудка... преры­вают последовательное развитие своих определений и за­имствуют то, в чем они нуждаются... извне, из области представления, мнения, восприятия или каких-нибудь дру­гих источников»2.

Научное творчество трактуется здесь не просто как про­явление рассудка, но как начало разумности, выступаю­щей в форме иррациональности. Разработка такого подхо­да к иррациональному представляется наиболее перспек­тивной сегодня. Иррациональное лишается своей отрица­тельной оценки, оно понимается как интуитивные, схваты­ваемые фантазией, чувством, неосознаваемые грани самого разума. Иррациональное предстает как новое, еще неот-рефлектированное, допонятийное, не принявшее логически определенные формы знание. Оно еще проблематично, не­обоснованно, но уже присутствует как необходимый твор­ческий компонент познавательной деятельностиЗ.

В целом существующие парадоксы и противоречия в теории познания, а также фундаментальные изменения в этой сфере, ставят новые задачи, прежде всего связанные с разработкой новых понятий и переосмыслением прежних представлений традиционных базисных понятий.

Чувственное познание как единство сенсорных дан­ных, содержательных схем мышления, культурно-истори­ческих образцов. В последнее время внесены серьезные изменения прежде всего в понимание природы такой фун­даментальной формы познания, как ощущение. Выявлена, в частности, своего рода гетерогенность чувственного по­знания, включающего не только образные, но и знаковые компоненты, что вносит существенные уточнения в преж­ние представления о познании как отражении, выявляет репрезентативный характер многих элементов и структур познавательной деятельности. Обосновывается, что чувст­венные модальности ощущений — звук, вкус, цвет, ощу­щения тепла, холода и др., определяясь природой анализато­ров, являются в то же время знаковыми обозначениями фи­зической природы раздражителей, которая недоступна непо­средственно чувственному познанию и раскрывается лишь опосредованно, логическими и теоретическими средствами.

В связи с этим необходимо вспомнить давнюю дискус­сию о том, является ли ощущение знаком или образом. Еще в 1866 году Л.Фейербах критиковал «физиологичес­кий идеализм» известного ученого И.Мюллера, который утверждал, что одна и та же внешняя причина в различ­ных органах чувств возбуждает различные ощущения соот­ветственно природе каждого органа чувств. Это был так называемый «закон специфических энергий нервов», из которого делался вывод о том, что индивид ощущает толь­ко себя. Ученик Мюллера — Г.Гельмгольц, известный физик, физиолог, автор основополагающих трудов по фи­зиологии слуха и зрения, пришел к заключению, что «наши ощущения... суть только знаки внешних объектов, а отнюдь не воспроизведения их с той или другой степенью сходства»!. Таким образом, вывод, касающийся модаль­ности ощущений, он распространил на ощущение в целом. Обращение к истории науки не теряет своей актуаль­ности, поскольку приведенный материал стал предметом философской оценки в работе В.И.Ленина «Материализм и эмпириокритицизм», идеи которой и положения теории познания как теории отражения десятки лет рассматрива­лись как основополагающие для отечественной теории по­знания. Ленин, как известно, занял противоположную по­зицию, рассматривая ощущения лишь как субъективный чувственный образ действительности, отрицая утвержде­ния Гельмгольца о их знаковой природе1. Таким образом, не был понят тот факт, что в чувственном познании имеет место диалектика чувственного и образного, что модаль­ности ощущений, представляющие собой форму чувствен­ного отражения, определяются функциональной организа­цией анализаторов, не содержат сведений о физической природе воздействующих на органы чувств элементарных стимулов и, следовательно, являются своеобразной систе­мой внутренних знаков. Происходит кодирование физичес­ких параметров в естественных знаках — психических модальностях. Отрицание знаковой формы чувственного отражения приводит к наивно-реалистическому отождест­влению чувственной картины объективной действительнос­ти с самой этой действительностью2.

Чувственное познание предстает как единство изобра­жения и обозначения. Из знаковых элементов, замещаю­щих физическую природу и свойства объекта, формирует­ся образ объекта, воспроизводящий его структуру. Непо­средственно из ощущений человек не может узнать какова физическая природа данного раздражителя, большинство явлений материального мира вообще недоступно челове­ческим органам чувств, в частности, такие, как радиоактивное излучение, электромагнитное поле за пределами видимого спектра, гравитационное, электростатическое и магнитное поля, ультразвук и др. Как известно, для этого применяется соответствующая аппаратура, различного рода посредники, но главное — вступает в действие умо­постижение, теоретическое знание. Оно исходит из показа­ний анализаторов, но вместе с тем настолько выходит за их пределы, что степень познания человеком окружающего мира определяется в значительной мере не его природной организацией, но уровнем развития его мышления и обще­ственной практики, коммуникациями и культурным кон­текстом! .

Новые представления о чувственном познании склады­ваются и под воздействием исследований в области теории восприятия, где разрабатываются различные подходы к анализу перцептивной динамики. Наиболее значимыми для теории познания стали субъектный, конструктивист­ский, прогностический и когнитивно-структурный подходы (по классификации В.А.Барабанщикова). Эти исследова­ния, в частности, показали, что сенсорные данные, будучи результатом воздействия предмета на органы чувств, вмес­те с тем недостаточны для разграничения реальности и иллюзий, не являются собственно познавательным обра­зом, знанием как таковым.

Как показали исследования известного ученого, про­фессора бионики Эдинбургского университета Р.Грегори, «из одних и тех же данных можно «вывести» совершенно разные объекты», «любой двумерный паттерн может отве­чать бесконечному числу возможных трехмерных форм»2. Поэтому сенсорные данные — это лишь материал, в кото­ром субъекту презентируется предметное содержание и ко­торый в процессе восприятия подвергается различным спо­собам переработки уже неотражательного характера — выбору, категоризации, интерпретации и т. д. Принципиаль­ным является то, что познание предстает здесь скорее как процесс выдвижения перцептивных гипотез и затем их апробация, а также предсказание новых объектов, свойств, процессов. Это означает, что познание не является «копи-) рованием» действительности, но предстает преимуществен­но как процесс выдвижения субъектом предположений, т.е. принципиально иной процедурой, фундаментальным условием которой становится система личностных, куль­турно-исторических, предметно-практических предпосы­лок, установок, в целом ценностных ориентации субъекта.

Таким образом, познавательный процесс, не сводимый к отражательным процедурам получения чувственного об­раза как «слепка» вещи (по Дж.Локку), предстает сегодня в системе гипотетико-селективной, творчески-проективной, интерпретирующей деятельности субъекта, опосредован­ной различными по природе — знаковыми и предметными репрезентациями, содержащими, как и сама деятельность, квинтэссенцию социального и культурно-исторического опыта.

Но в таком случае на передний план выступают иные параметры и характеристики познавательной деятельнос­ти, а прежние, в частности, адекватность, соответствие, уточняют свое содержание. Адекватность чувственного по­знания, предполагая соответствие сенсорных данных пара-' метрам объекта, вместе с тем непосредственно зависит от имеющихся у субъекта наборов категорий или объект-гипо-, тез, а также перцептивных установок и предвосхищающих) когнитивных схем. Все эти средства, особенно выдвижение: объект-гипотез,  обеспечивают  процедуру  интерпретации, I или осмысления, в результате чего сенсорные данные по- j лучают предметные смыслы, а восприятие, таким образом,' оказывается тесно связанным с феноменом понимания.

Обращение к проблеме понимания в познавательной деятельности — это тоже признак нового видения позна­ния. Методология и философия понимания, разрабатываемые традиционно герменевтикой, не распространялись на гносеологию и чувственное познание в частности. Послед­ние десятилетия феномен понимания выявлен и исследует­ся и в этих областях философского знания. В семантичес­кой концепции понимание рассматривается как интерпре­тация, т.е. приписывание, придание смысла тем объектам, которые ими не обладают, как, например, явления приро­ды, или выявление смысла в тех случаях, когда смыслы уже заданы при создании того или иного объекта, как в случае языка, текстов, произведений искусства. И по­скольку любое восприятие предполагает предметную ос­мысленность сенсорных данных, постольку мы постоянно имеем дело с этим первичным уровнем понимания уже в самих исходных актах чувственного познания.

Такое видение понимания, как показал А.Л.Никифо­ров, ставит проблему «индивидуального смыслового кон­текста», который при всей его личностной неповторимости, вместе с тем имеет и общее со смысловыми контекстами других индивидуальностей. Эта общность базируется на общности знаний о реальном мире и повседневной практи­ке людей. В целом индивидуальный смысловой контекст представляет собой открытую систему, изменяющуюся на протяжении всей жизни индивида, поскольку изменяются знания, личный жизненный опыт, цели, приобщенность к культуре, профессиональные навыки и т. п. Восприятие и осмысливание окружающей действительности и происхо­дит путем накладывания на нее индивидуального контекс­та познающего субъекта!.

Необходимо учитывать еще одну фундаментальную осо­бенность восприятия — его целостность. Традиционно в эмпирической психологии целостность объясняют как ин-тегративный образ, складывающийся в результате синтеза исходных элементов. При этом учитывается, что способ построения и интеграции перцептивных образов задается предельно широким целым — «образом мира», через кото­рый в каждом акте восприятия участвует опыт познания и жизнедеятельности субъекта, далеко выходящий за преде­лы наличной ситуации. Целостный образ, включающий чувственные образы разных уровней общности, выходит за рамки субъективного настоящего и несет, наряду с кон­кретным локальным знанием, самую общую информацию о характеристиках действительности. Таким образом, вклю­ченность объекта в познавательную деятельность субъекта обеспечивает интеграцию и целостность перцептивного об­раза, предполагающих обязательный выход за пределы показаний анализаторов на основе теоретического знания, мышления и общественно-исторической практики; соответ­ственно в содержание перцепции включается также и то, чего нет в воздействиях непосредственных раздражителей. Обращение к феномену понимания, что является несо­мненно новым шагом для теории познания, позволяет также увидеть новые аспекты и смыслы целостности вос­приятия. В этом случае существенной становится трактов­ка понимания как фундаментальной разумной функции схватывания в формах единства, связности и целостности сенсорных данных или фактов. На уровне не только аб­страктно-логического, но и чувственного познания, практи­чески в любом созерцании субъект всегда имеет дело с «презумпцией целостности» и конкретного смысла. Выдви­гаемые перцептивные объект-гипотезы предполагают свое­го рода предпонимание, основанное на предшествующем опыте, традициях, образцах и схемах. При этом постро­ение целостности, или понимание никогда не происходит автоматически, на основе суммирования сенсорных дан­ных, но всегда требует отрыва от наличного материала, воображения, интуиции, своего рода «достраивания» фрагментов до целостного вида*.Рассмотренные новые подходы и трактовки чувственно­го познания, как представляется, в определенном смысле возрождают и переосмысливают забытые старые идеи, ко­торые в неадекватной форме прозревали существенные мо­менты познавательной деятельности. В частности, это идея апперцепции, введенная еще Г.Лейбницем, стремившимся показать влияние «прошлого сознания» и опыта на позна­ние в противоположность идее tabula rasa, т.е. «чистой доски», в виде которой Дж.Локк представлял познающую душу субъекта!. Переосмысленная Кантом в концепции априорных форм, идея апперцепции обрела самостоятель­ную жизнь в психологии (И.Гербарт, В.Вундт), где она воплотилась в осознании того факта, что всякое воспри­ятие интерпретируется на основе прежнего опыта, в зави­симости от сложившихся интересов и накопленного запаса ' представлений. Удаляясь от представлений о знании-«вос­поминании» по Платону или «врожденности» идей (нати­визм), кантовского априоризма, идея апперцепции все более сближалась с влиянием знаний, умений, ценностей личности, ее мировоззрения, образования, жизнедеятель- . ности, социального опыта в целом (понятия гештальта, I установки, парадигмы, объект-гипотезы и др.).

Изменение представлений об абстрактно-логическом познании. Отечественная теория познания как бы переста­ла нуждаться в категориях рассудка и разума, широко представленных в традиционной гносеологии. Это связано прежде всего с обобщением этих понятий в категории «ра­циональное» (в отличие от чувственного), а также с тем, что понятие разума было обеднено, сведено к действию по нормам и правилам, т.е. к рассудку. По существу, была забыта идея Канта о единстве теоретического и практичес­кого разума, о нравственных и эстетических предпосылках и принципах, целеполагании, укорененности разума в культуре.

Четкое разведение понятий рассудка и разума, понима­ние необходимости их взаимодействия, взаимодополни­тельности — условие современной трактовки абстрактно-логического познания. Она получила возможность опе­реться на данные нейрофизиологии, полученные в резуль­тате открытия функциональной асимметрии мозга и выяв­ления двух типов мышления — левополушарного и право-полушарного. Оба полушария способны воспринимать и перерабатывать информацию, представленную как в сло­весно-знаковой, так и в образной форме, различие сводит­ся только к способам оперирования знаками и образами. Левополушарное мышление, которое, по-видимому, может коррелировать с представлениями о рассудке, создает однозначный контекст в виде строго упорядоченной, логи­чески организованной системы. Это упрощенная «модель» реальности, где из множества связей представлены только немногие — определенные, внутренне не противоречивые, наиболее значимые и стабильные. Упрощение и неполнота отражения реальности левополушарным мышлением связа­ны с необходимостью передачи информации в речи без значительных искажений.

Правополушарное мышление — образное, его функция — одномоментное схватывание бесконечных связей, в ходе которого формируется целостный, полнокровный образ. При этом подключается прошлый опыт, сформировавшая­ся ранее картина реальности, каждый элемент образа в силу многозначности взаимодействует с другими сразу во многих смысловых планах. Правополушарное мышление коррелирует, по-видимому, с представлениями о разуме. Оно незаменимо, когда информация сложна и противоре­чива, принципиально не сводится к однозначному контекс­ту; когда связей, которые могут быть упорядочены, суще­ственно больше и многие из них остаются неосознанными. Неосознаваемая информация, по-видимому, лежит в основе интуиции, способствует формированию пред-знания, пред-понимания — в целом адекватного образа исследуе­мого явления, до поры не проявленного и невербализован-ного. Отсюда возможности правополутарного мышления

далеко выходить за рамки непосредственного чувствен­

ного восприятия. Очевидно, что два типа мышления тесно

взаимосвязаны и взаимодействуют в творческом мышле­

нии 1.  Данные о лево- и правополушарном мышлении в

определенном смысле подтверждают правомерность подхо­

да к познанию с позиций взаимосвязи рассудка и разума

категорий, давно используемых в философии.

Рассмотрение структурных особенностей абстрактно-ло­

гического мышления как дифференциации и взаимодейст­

вия рассудка и разума, что коррелирует с левополушар-

ным и правополу тарным мышлением, а также понимание

чувственного познания как взаимодействия знаковых и об­

разных компонентов, сенсорных данных и культурно-исто­

рически обусловленных схем мышления — все это приво­

дит к мысли о том, что традиционное «ступенчатое» деле­

ние познания на чувственное и логическое — это весьма

грубая и приблизительная абстракция. Речь должна идти

не столько о «ступенчатости» и поэтапности — «от живого

созерцания к абстрактному мышлению, от него к практи­

ке...»   (В.И.Ленин),  сколько о взаимодополнительности,

органическом слиянии непосредственных и опосредован­

ных, знаковых и образных, логически-рассудочных и ин­

туитивно-смысловых, «понимающих» моментов в каждом

акте и виде познавательной деятельности. Можно говорить

лишь о специфическом сочетании и проявлении этих ком­

понентов в равноценных формах познания.

Изменения представлений о базовых операциях позна­вательной деятельности. Преодоление парадигмы «позна­ние есть отражение» предполагает прежде всего уточнение и ограничение содержания самого понятия отражения. Одно из значений этого понятия — отражение как всеоб­щее свойство материи, о чем писал В.И.Ленин: «...Логич­но предположить, что вся материя обладает свойством, по существу родственным с ощущением, свойством отраже­ния...»1. В познании представлены фундаментальный принцип отражения и отражение как одна из базовых операций познавательной деятельности. Однако принцип отражения не может быть абсолютизирован как исчерпы­вающий для объяснения природы познания, а операция отражения лишь одна из базовых операций наряду, в част­ности, с такими, как репрезентация, интерпретация и кон­венция, связанными с коммуникативной природой позна­вательной деятельности.

Современное понимание отражения в отечественной фи­лософской мысли как базовой операции познания предпо­лагает процедуры, обеспечивающие получение образа, на­ходящегося в отношении сходства, подобия с объектом. Соответственно важны характеристики, определяющие это подобие, его типы и степени, а также адекватность образа-знания и оригинала. Типы подобия раскрываются исследо­вателями в терминах изоморфизма и гомоморфизма. Под изоморфизмом понимают отношение тождества структур, взаимооднозначное отношение между системами объектов; гомоморфизм предполагает установление лишь однознач­ного отношения между системами объектов, как упрощен­ная «модель» действительности, воспроизводящая ее лишь в главном и существенном. Формированию таких изо­морфных отображений в естествознании, например, спо­собствуют процессы конструктивизации, абстракции и идеализации. Процесс конструктивизации, в частности, по­зволяет выделить единичные предметы в некотором «жест­ком» смысле, описать их свойства вне движения, измене­ния, что позволяет отвлечься от исторического времени,  выделить в предметах относительно неизменное, инвари­антное!.

Очевидно, что операция отражения сопровождается многими другими приемами, существенно дополняющими его или самостоятельно выполняющими познавательные функции, но не являющимися отражательными по своей природе. Отражение во многих случаях носит опосредо­ванный характер и с необходимостью предполагает опера­цию репрезентации как представления сущности познавае­мого явления с помощью посредников — моделей, симво­лов, а также знаковых, логических и математических сис­тем. В отечественной теории познания, как правило, реп­резентации не придавалось универсального значения и рас­сматривались лишь конкретные формы и приемы «посред­ничества», такие как моделирование или функция знаков и знаковых систем. Фундаментальный характер репрезен­тации как использования в познавательной деятельности посредников, «когнитивных артефактов» обусловлен тем, что она входит во все сферы познания через символичес­кие системы в языке, науке и искусстве, через понимание таких средств и перевод во внутреннюю духовную жизнь способов когнитивной практики.

Указав на это, американский философ М.Вартофский, один из немногих, кто обстоятельно разрабатывает данную проблему, подчеркивает, что если репрезентация «будет основываться на практической деятельности по производ­ству вещей, социального взаимодействия и коммуникации, то в ней появиться надежда на подлинно историческое, нередукционистское описание роста знаний и эволюции когнитивных средств этого роста»2. Иными словами, Вар-тофский видит в репрезентации эффективный и корректный способ описания культурно-исторического влияния на содержание познания и способы его представления. Наше перцептивное и когнитивное понимание мира в значитель­ной степени формируется и изменяется под воздействием создаваемых нами самими репрезентаций. В этом смысле мы являемся продуктами нашей собственной деятельности: посредством творимых нами репрезентаций мы трансфор­мируем наши собственные формы восприятия и познания, способы видения и понимания.

В качестве репрезентантов могут рассматриваться любые модели-аналоги, математические модели, модели как вычислительные устройства или механизмы для выво­да и др. Модель репрезентирует не только «внешний мир», но и самого познающего субъекта. Это происходит потому, что «модель фиксирует определенное отношение к миру или к моделируемому ею объекту и вовлекает в это отношение своего творца или пользователя. С этой точки зрения, субъект моделирования — это такой индивид, ко­торый находится с миром или другими людьми в том отношении, которое выражено в данной модели» 1.

Эти интересные и принципиальные для современной теории познания положения Вартофский существенно до­полняет понятием «визуальное понимание», основанном на «общепризнанном каноне репрезентации» и- «принципе по­стоянства формы». Так, наклонный круг репрезентируется при рисовании эллипсом, что соответствует канонам, выве­денным из геометрической оптики. Но вызывает удивление то, что мы воспринимаем (точнее, понимаем вопреки оче­видности!) эллипс как наклонный круг. Вартофский спра­ведливо видит в этом «культурный факт», подчеркивая не только перцептивную, но и коммуникативную природу по­добного феномена. Достаточно поздно сформировавшиеся представления геометрической оптики вошли в европей­скую культуру и стали неотъемлемой частью нашего визуального понимания и оказывают определяющее влияние на наше зрительное восприятие'.

«Общепринятость» канонов репрезентации в данной культуре, их конвенциональный характер говорят о том, что конвенция как важнейший момент репрезентации вво­дится в основания познавательной деятельности и тем самым коммуникативность признается как базисное усло­вие познания в целом. В традиционной теории познания как отражения конвенциям отводилась незначительная и часто отрицательная роль как неотражательной, субъекти­вистской процедуре, что не соответствует их действитель­ному значению в познавательной деятельности. Конвенция — это универсальная процедура познания, предполагаю­щая введение норм, правил, знаков, символов, языковых и других систем на основе соглашения, договоренности субъ­ектов познания. В научном познании конвенции должны быть рассмотрены как познавательный прием, основанный на объективных предпосылках и порожденный коммуника­тивной природой науки, социально-историческим характе­ром познавательной деятельности. Возможность вводить конвенции и эффективно использовать их реализуется бла­годаря тому факту, что процесс познания осуществляется в межсубъектном общении. В свою очередь, конвенции вы­ступают одним из условий осуществления научных комму­никаций и процедуры понимания.

Важнейшими и очевидными конвенциями в научно-по­знавательной деятельности являются языки (естественные и искусственные), другие знаковые системы, логические правила, единицы и приемы измерения, когнитивные стан­дарты в целом. Во всех этих случаях социально-коммуни­кативная природа и объективная обоснованность конвенци­ональных моментов не вызывает сомнений. Знаковые сис­темы, логические правила, единицы измерения и т. п. не рассматриваются   при   этом   как  некие  самостоятельные сущности, произвольно членящие мир и навязывающие человеку представления о нем, но понимаются как истори­чески сложившиеся и закрепленные соглашением кон­структы, репрезентирующие социальный опыт человека, служащие целям познания, коммуникации, деятельности вообще.

Устаревшие позиции наивного реализма и «отражатель­ной» концепции познания часто не позволяют корректно оценить высказывания ученых о роли конвенций в позна­нии. Это проявилось, в частности, в оценке взглядов из­вестного ученого А.Пуанкаре В.И.Лениным в работе «Ма­териализм и эмпириокритицизм» и догматическом следова­нии этим оценкам в статьях и монографиях советских авторов. Размышления Пуанкаре о научном познании, природе гипотез, законов, принципов близки современно­му пониманию конвенций и должны получить более кон­структивную оценку. Так, высказанные в «Науке и гипоте­зе» идеи о «свободном соглашении» или о «замаскирован­ном соглашении», лежащем в основе науки, безусловно, отражают искренний и внимательный взгляд естествоиспы­тателя на познавательную деятельность и природу знания.

Он говорит о том, что «замаскированные соглашения» или условные (гипотетические) положения представляют собой продукт свободной деятельности нашего ума. Они налагаются на науку (не на природу!), которая без них была бы невозможна. Однако они не произвольны, опыт не просто предоставляет нам выбор, но руководит нами, помогая выбрать путь, наиболее «удобный». Исследуя, по существу, гносеологическую природу научных законов и основанных на них принципов, Пуанкаре высказывает тон­кое соображение о том, что закон может либо подвергаться постоянным проверкам и уточнениям либо можно «возвы­сить его в ранг принципов, принимая при этом такие соглашения, чтобы предложение было несомненно истин­ным. ...Принцип, который с этих пор как бы кристаллизо­вался, уже не подчинен опытной проверке. Он ни верен,  ни неверен; он удобен»'. «Принципы — это соглашения и скрытые определения. Тем не менее они извлечены из экспериментальных законов; эти последние были, так ска­зать, возведены в ранг принципов, которым наш ум припи­сывает абсолютное значение»2.

Таким образом, как это можно понять из рассуждений Пуанкаре, происходит определенное обобщение, «сложное отношение заменено простым», вместо предметного, дес­криптивного знания получен методологически (ив этом смысле «удобный») регулятив, однако понимание его при­роды и функции обусловлено определенными конвенция­ми, известными ученым. «В таком образе действий часто находят большую выгоду; но ясно, что если бы все законы были преобразованы в принципы, то от науки не осталось бы ничего. Каждый закон может быть разложен на прин­цип и закон; но ...законы продолжают существовать всег­да, как бы далеко не проводить это разложение»3.

Конвенции в познавательной деятельности, отражая ее коммуникативный характер, могут получить статус науч­ных понятий, гипотез, принципов только при коллектив­ном их принятии, т.е. требуется как бы социальная сан­кция для того, чтобы конвенции смогли выполнять позна­вательную функцию. Американский философ Ст.Тулмин подчеркивает, что индивидуальная инициатива может при­вести к открытию новых истин, но развитие новых поня­тий — это дело коллективное. Прежде чем новое предло­жение станет реальной «возможностью», оно должно быть коллективно воспринято как заслуживающее внимания, т.е. достойное экспериментирования и разработки4.

Среди универсальных операций одно из главных мест занимает интерпретация, пронизывающая всю духовную деятельность и особенно познание, в целом обеспечивающая бытие субъекта в культуре и коммуникациях. Ее необ­ходимость и всеобщность обусловлены прежде всего уни­версальной языковой деятельностью человека, в которой он имеет дело с различными текстами. В этом случае интерпретация предстает как процедура выявления смы­слов и значений, содержащихся в текстах. Особенность текста как единицы знания состоит в том, что в нем синте­зируются лингвистический, семиотический, семантический и когнитивно-логический подходы к знанию, представлен­ному в вербальной форме. По М.М.Бахтину, текст — это «первичная данность... всего гуманитарно-философского мышления (в том числе даже богословского и философско­го мышления в его истоках)»'.

Как структурная единица знания, используемая при методологическом анализе познания, текст позволяет кор­ректно зафиксировать присутствие субъекта во всем много­образии его связей, ценностной нагруженности и мировоз­зренческой позиции. Этот эффект достигается при перехо­де от традиционного логико-гносеологического анализа от­дельных предложений к интерпретации целостного текста в связи с контекстом, подтекстом, в единстве явных (вер­бализованных или представленных в иных знаковых фор­мах) и неявных, подразумеваемых смыслов и значений. Текст существует на стыке «двух сознаний» (М.М.Бах­тин), в диалоге «Я» и «Другой» в истории и культуре, поэтому обращение в теории познания к тексту позволяет не только включить в ее понятийный аппарат категории языка и речевой деятельности, но и преодолеть традицион­ную «гносеологическую робинзонаду» субъекта познания.

В этом случае теория познания тесно смыкается с фило­софской герменевтикой, в которой интерпретации прида­ются культурно-исторический и онтологический смыслы, связанные с бытием субъекта. Так, известный француз­ский философ П.Рикер полагает задачей философии как герменевтики — показать, что существование достигает смысла лишь путем непрерывной интерпретации всех зна­чений, которые проявляются в мире культуры; человечес­ким и зрелым существование становится, лишь присваивая себе тот смысл, который первоначально заключается в произведениях, памятниках культуры, где объективирует­ся жизнь духа. Интерпретация предстает как «работа мышления, которая состоит в расшифровке смысла, спря­танного в очевидном смысле, в раскрытии уровней значе­ния, заключенных в буквальном значении...»1.

Эти представления существенно расширяют и содержа­тельно изменяют представления об интерпретации, господ­ствовавшие в отечественной философской литературе. Ин­терпретация традиционно понималась в узком смысле как логико-методологическая операция перевода математичес­ких символов и понятий на язык содержательного знания, как отыскание объектов, на которых могут быть выполне­ны, реализованы исследуемые теории или к которым они могут быть сведены посредством метода моделей. В дедук­тивных науках интерпретация выступает как форма ото­бражения одной формальной системы или теории на какой-либо более конкретной теории (семантическая ин­терпретация). Вместе с тем интерпретации начинают при­давать и более широкое гносеологическое значение как операции, обратной абстракции, а главное — как универ­сальной процедуре любой деятельности субъекта и в осо­бенности познавательной, в которой знаковые, языковые системы — тексты занимают ведущее место.

Появляются новые научные дисциплины, где интерпре­тация становится определяющей процедурой, своего рода дисциплинарным принципом, парадигмой постановки и ре­шения проблем, как, например, в этнометодологии — новом  направлении  в  общей  социологии  и  социологии науки. Этнометодология, или культурная антропология (как ее называют в англоязычных странах) стремится изу­чать «племя ученых» этнографическими методами, сущест­венно расширив и универсализировав их. При этом учиты­вается, что изучаемые коммуникации содержат неявную, невербализованную информацию, которая может быть даже более существенной, чем та, которая выражена вер-бально. Отсюда интерпретация приобретает особое значе­ние, поскольку является истолкованием действий ученых в ситуации межличностного общения, а предметом этномето-дологии становятся «процедуры интерпретации, скрытые, неосознаваемые, нерефлексивные механизмы коммуника­ции, ...которые при этом редуцируются к повседневной речи»1.

Объективными предпосылками интерпретации являют­ся смысловая открытость текстов, а также их неопределен­ность, порождаемая, в частности, скрытыми компонента­ми, или неявным знанием.

Новый образ знания как единства явных и неявных компонентов. Одна из особенностей современного позна­ния — интерес к основаниям и предпосылкам знания, к диалектике рефлексивного и нерефлексивного в познава­тельной деятельности, результатом чего стало обнаруже­ние новых или не фиксируемых ранее компонентов этой деятельности и знания. Предметом внимания становятся именно те компоненты, которые не представлены в явном виде, существуют как подтекст, скрытые основания и предпосылки знания, образующие нерефлексируемый до поры до времени слой в структуре знания.

Анализ неявной компоненты познавательной деятель­ности, различных форм ее присутствия и функционирова­ния в знании позволяет выявить и изучить скрытые, не­осознаваемые  способы  введения  в  познание  различного рода ценностных ориентации субъекта, определить их ког­нитивную значимость. Сама возможность возникновения и существования неявных компонентов есть объективный и необходимый момент познания. Он тесно связан с социаль­ной природой сознания субъекта, а также с его социаль­ным бытием: включенностью в общественные отношения, профессиональные и иные коммуникации, культурно-исто­рические условия в целом.

В современной философской литературе достаточно широкое распространение получила концепция неявного знания, определяющим моментом для которой является понимание этого знания как индивидуального опыта дан­ной личности, модификация ее существования, как ее «личностного коэффициента». Такое знание приобретается только в практических действиях и в значительной мере представляет собой жизненно-практический опыт, а также знание о своем теле, его пространственной и временной ориентации, двигательных возможностях, выступающее своего рода «парадигмой неявного знания», поскольку во всех наших делах с миром вокруг нас мы используем наше тело как инструмент'.

Неявное знание может быть понято как некоторая не-вербализованная и дорефлексивная форма сознания и самосознания субъекта, как важная предпосылка и усло­вие общения с собой, познания и понимания. Однако пола­гать, что всякое невербализованное знание есть неявное, было бы ошибкой, поскольку знание может быть объекти­вировано и неязыковыми средствами. Сложность понима­ния природы неявного знания объясняется в значительной мере тем, что, существуя неявно, оно вместе с тем сущест­вует в сфере сознания. Однако, будучи вспомогательным, оно не находится в фокусе сознания.  Его применение и функционирование часто не вызывает дополнительных усилий, поэтому мы просто можем его не замечать, хотя оно не становится от этого бессознательным.

Иные формы неявного знания могут быть выявлены при обращении к объективированному знанию, т.е. в слу­чае, если само неявное знание рассматривается как логико-методологическая проблема. Субъект им обладает уже как знанием, признанным и принятым в данном научном сооб­ществе, направлении, школе. Только при условии, что функционируют четко налаженные коммуникации и зна­ние очевидно для научного сообщества, оно может прини­мать скрытые формы, не утрачивая своих функций пред­посылок и оснований, реализуя их неявным образом.

Социальная (коммуникативная) опосредованность по­знавательной деятельности, явная или неявная диалогич-ность текстов, их концептуальная «нагруженность» и многоплановость с необходимостью предполагает перевод господствующих в культуре и собственно в знании стерео­типов, образцов, общепринятых истин на положение не-вербализуемого в данном тексте знания. Задача их выявле­ния и объяснения вновь встанет на повестку дня при пере­смотре оснований, смене парадигмы, стиля мышления, что предполагает, таким образом, обязательный учет взаимо­связи явных и неявных компонентов знания. При этом обнаруживается зависимость как самого познания, так и истолкования неявных компонентов объективированного знания от личностного неявного знания субъекта — интер­претатора, что требует поиска адекватных логико-методо­логических средств фиксации этой стороны познания.

Рассмотренные новые тенденции в понимании познания проявляются в полной мере в дальнейшем развитии катего­рий субъекта и объекта, а также при анализе субъект-объ­ектного взаимодействия и проблемы истины, что предпола­гает их специальное рассмотрение.

Авторы: 1379 А Б В Г Д Е З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я

Книги: 1908 А Б В Г Д Е З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я