• 5

4. Посмертные судьбы

 

«В неописуемой странности и рискованности моих мыслей лежит

причина того, что лишь по истечении долгого срока — и наверняка не

ранее 1901 года — мысли эти начнут доходить вообще до ушей»

(Письмо к М. фон Мейзенбуг от 12 мая 1887 г.). Удивительно, что этому

одинокому «охотнику до загадок», испившему до дна чашу

непризнанности и вынужденному, несмотря на крайнюю бедственность,

печатать за свой счёт жалкие тиражи собственных сочинений, так и не

пришлось хоть однажды усомниться в aere perennius каждой написанной

им строки. Пророчество оказалось необыкновенно точным: столетие

открывалось оглушительным взрывом ницшемании, словно бы те на

последнем дыхании выкрикнутые слова: «я не человек, я динамит» —

были не эйфорическим саморазоблачением с-ума-сходящего, а самой

действительностью, к тому же весьма скромно засвидетельствованной,

— какой ещё динамит, когда говорить следовало бы о несуществующем

ядерном арсенале! Злая насмешка судьбы: самому аристократичному из

мыслителей, индивидуалисту, поддерживающему свою жизнь

строжайшей диетой одиночества и презирающему даже театр, в котором

«господствует сосед», довелось посмертно побить наиболее

внушительные рекорды по части массового эффекта и стать едва ли не

самым всеядным властителем дум начинающегося столетия. Стоит ли и

говорить о том, каким невыносимым диссонансом въелась эта

всеядность в весь строй ницшевского менталитета; извращение и порча

смыслов определялись здесь не столько качеством разночтения,

сколько чисто количественным фактором его, — генезис европейского (и

после уже и мирового) ницшеанства выглядит скорее всего прискорбной

шумихой вокруг некоего аукциона, торгующего духовными «мощами»

покойного философа и при активном участии самой разношёрстной

публики: от университетских профессоров до бойких газетчиков, от

новаторов стиля и мировоззрения до начитанных сплетников и сплетниц,

от длинноволосой богемы кружков и журфиксов до горьковских босяков.

«Стань тем, кто ты есть» — какой чудовищной пародией

обернулось это тайное взыскание одинокого скитальца в ближайшей

инсценировке его посмертных судеб, разыгрывающих как раз обратную

картину, словно бы именно ему, гению всяческих провокаций и

почётному гражданину Лабиринта, суждено было накликать на себя эту

безвкусную и во всех смыслах жалкую провокацию распоясавшегося

ницшеанства и многолично стать тем именно, чем он никогда не был, да

и не мог ни при каких обстоятельствах быть. В таком горько

карикатурном исполнении сбывался подзаголовок, поставленный им к

книге о Заратустре: «Книга для всех и ни для кого», — сбывалась,

точнее сказать, одна лишь первая часть его — «для всех» — при

кричащем и разрушительном отсутствии «ни для кого», только и

способном уравновесить и осмыслить невыносимую эмпирику буквально

понятых «всех». «Книга для всех» за вычетом «никого» — трудно,

пожалуй, сыскать более ёмкую и точную формулу, смогшую бы вместить

весь печальной памяти феномен ницшеанства, или Сочинений Ницше

за вычетом самого Ницше, и это значит: слов за вычетом музыки,

музыки за вычетом страсти, страсти за вычетом страждущего, короче,

только слов, мёртвых слов, которым он подобрал непереводимый,

гольбейновской силы гравюрный штрих: «Ein klapperdures Kling-Kling-

Kling» — что-то вроде бряцающего костьми скелета. Скелет оказался на

редкость популярным и общедоступным; можно было бы разложить его

в однозначном ряде аксиом, одинаково звучащих для уха какого-нибудь

изнеженного декадента и какого-нибудь бравого унтер-офицера: сильные

должны повелевать, слабые — подчиняться, и ещё: жизнь есть воля к

власти, и ещё: мораль есть мораль слабых, мстящих таким образом

жизни полнейшей дискредитацией её естественных прав, или еще: нет

ничего истинного, всё позволено. Ницше, подменённый «цитатником

Ницше», врывался в новое столетие лязгом и бряцанием таких вот

цитатных костей, невыносимой барабанной дробью, возвещающей

Пришествие Варвара, той самой «белокурой бестии», от которой, как от

контрастной довески к стилю бидермейер, вдруг восторженно обомлели

сидящие на викторианской диете культурные обыватели Европы.

Больше того, не без комедийных попыток самоидентификации с

названной «бестией» — ситуация, метко запечатлённая Рикардой Хух в

словах: «Многие прикидывались белокурыми бестиями, хотя

бестиальности в них не хватало и на одну морскую свинку». Механизм

канонизации срабатывал с почти автоматической безупречностью, так

что совсем ещё недавнему идолоборцу, обогатившему инвентарь

философских аргументов невероятным вполне «аргументом от

молотка», довелось занять едва ли не самое почётное место в

идолатриуме эпохи; дело шло об усвоении простейшего алгоритма, или

конвейерной фабрикации образцовых ницшеанцев, стало быть, о голой

технике разведения, и, пожалуй, ни в чём не сказалась провокация

столь ярким образом, как в этой издевательской диалектике,

позволяющей какому угодно интеллектуальному и богемному

проходимцу с минимумом средств рассчитывать на ассимиляцию

максимума; так приблизительно и становились тем, чем сам он,

повторим это, не был никогда: ницшеанцами, оргиастами, выскочками

страсти, плагиаторами чужого умоисступления, шумными самозванцами

невыстраданной тишины, высокомерными дублёрами незнаемых болей и

восторгов, «сверхчеловеками» (в сущности, лишь «сверхгомункулами»),

о которых он, словно бы предвидя их, обронил вещее слово, что они —

«дурно пахнут».

 «Беги, мой друг, в своё уединение: я вижу тебя искусанным ядовитыми

мухами. Беги туда, где веет суровый, свежий воздух!.. Ты жил слишком

близко к маленьким, жалким людям. Беги от их невидимого мщения!..

Не поднимай руки против них. Они — бесчисленны, и не твоё

назначение быть махалкой для мух... Они жужжат вокруг тебя со своей

похвалой: навязчивость — их похвала. Они хотят близости твоей кожи и

твоей крови» («Так говорил Заратустра»). Невозможно без содрогания

смотреть на этот постепенный и катастрофический слёт ядовитых мух,

называемый ницшеанством; «жертвоприношение мёдом», каковым по

замыслу философа и должно было быть его учение, в самом скором

времени обернулось каким-то почти пословичным «за мухами не видно

мёду» — зловещий образ, определивший на десятилетия вперёд судьбы

этой философии. Трудно вообразить себе какое-либо духовное событие

(да к тому же ещё такого ранга), которое подверглось бы большим

глумлениям, осквернениям, насильственным искажениям; можно было

бы вкратце пройтись по некоторым наиболее типичным и задающим тон

вехам этого шабаша. Первые трупные симптомы обнаружились ещё

прижизненно, когда сошедший с ума философ доживал свои дни в

лечебнице для душевнобольных; известны по меньшей мере две

попытки, два совершенно бредовых проекта его излечения. Юлиус

Лангбен, так называемый «der Rembrandtdeutsche», автор анонимно

изданной книги «Рембрандт как воспитатель», ставшей одной из библий

немецкого национализма, первым вознамерился спасти эту

«прометеевскую душу» и наставить её на путь истинный; план вкратце

сводился к следующему: внушить больному, что он принц, отвезти его в

Дрезден и создать вокруг него подобие королевского двора, где самому

Лангбену была отведена роль камергера и интенданта, на деле —

психиатра-инкогнито (удивительно, что только решительным

вмешательством Овербека, друга больного философа, удалось пресечь

эту ненормальную затею). Аналогичный абсурд почти одновременно

возник в голове Альфреда Шулера, мюнхенского «космика» и мистагога,

близкого к кружку Георге: здесь речь шла о посещении Ницше и

исполнении в его присутствии корибантского танца, что, по мнению

самого танцовщика, должно было привести к незамедлительному

просветлению (на этот раз затея сорвалась за неимением суммы,

необходимой для приобретения медных доспехов, т. е. реквизита).

Случаи достаточно жалкие и едва ли достойные чего-то большего, чем

внимания биографа, не окажись они в лице своих инициаторов

зловещими симптомами будущей сатанизации ницшеанства в идеологии

национал-социализма: оба, Лангбен и Шулер, вписали свои имена в

списки предтеч и духовных отцов гитлеризма, а Шулер, по ряду

сведений, оказал и непосредственное личное влияние на слушавшего в

1922 г. его лекции Гитлера. Появление этих фигур в самом преддверии

культурной канонизации ницшевского наследия глубоко символично;

здесь, пожалуй, и следовало бы искать камертон, по которому

настраивалась печальной памяти деятельность «Архива Ницше», этого

центра едва ли не всех последующих фальсификаций ницшевской

философии. Борьба за Архив, в сущности, за понимание самой

философии, разгорелась уже в 90-х гг. прошлого столетия, когда встал

вопрос о приведении в порядок огромного количества неопубликованных

рукописей и подготовке полного собрания сочинений; руководство

Архивом взяла на себя Элизабет Фёрстер-Ницше, сестра философа.

Фрау Фёрстер-Ницше — «любимая сестра» и «единомышленница»,

«конфидентка» и чуть ли не единственная «ученица», автор

многотомной «Жизни Фридриха Ницше», удивляющей и по сей день

техникой вдохновенной бессовестности в перекройке и перестройке этой

кровно близкой и духовно чуждой ей жизни; можно только удивляться

«католической» гибкости, с каковою эта носительница фамильной

честности своей протестантской семьи в кратчайший срок разыграла

некое подобие Константинова дара и предстала миру аутентичной

наследницей того, кто, уходя во мрак, успел-таки предупредить мир о

своей «взрывоопасности». «Фрау Фёрстер — патологическая лгунья»

— от этой оценки Бинсвангера, иенского врача Ницше, как выяснится,

был не так уж далёк и сам «брат». Мошенничества не уступали по

уровню и качеству архетипам бульварной литературы; нужно было

прежде всего обеспечить миф наследственности, и, поскольку

реальность оказывалась до противоположного иной, в ход пускались

средства самого примитивного и низкопробного подлога, скажем

переадресат писем, где «любимой» и «дорогой» представала уже не

мать или какая-нибудь из добрых подруг, а «сестра» — неугодные

имена в оригиналах устранялись... нечаянными кляксами. Уже гораздо

позднее выяснится, что «любимая сестра» была, скорее,

«ненавистной», ограниченное и никак не лабиринтное создание,

несущее в себе всю непредсказуемость обывательски-женской энергии

(«она не перестаёт мучить и преследовать меня», — вырвалось

однажды у него в связи с очередной интригой), раздражало и не могло

не раздражать во всех смыслах («Люди вроде моей сестры неизбежно

оказываются непримиримыми противниками моего образа мыслей и

моей философии». Или ещё: «Как можем мы быть родными — вот

вопрос, над которым я часто размышлял»). Символичной — не только в

жизненных, но и в посмертных судьбах — оказывалась и двойная

фамилия: ницшеанство ближайших десятилетий, можно сказать, всей

первой половины нашего века правильнее было бы назвать не

ницшеанством собственно, а неким фёрстер-ницшеанством; Бернгард

Фёрстер — «зять», и ещё раз отнюдь не «любимый», — подвёл

окончательную черту в отношениях брата и сестры. Гимназический

учитель в Берлине, сделавший антисемитизм профессией и чуть ли не

призванием, он начал свою карьеру с того, что задевал и даже избивал

евреев на улице; женившись на Элизабет Ницше в 1885 г., он переехал

с нею в Парагвай, где молодожёны, спасаясь от «еврейского засилья»,

вознамерились основать «Новую Германию», некий химерический

аналог пуританских утопий XVII в. Антисемитизм, сыгравший в своё

время немаловажную роль в разрыве отношений между Ницше и

Вагнером, был, возможно, последней каплей, переполнившей чашу

терпения в отношениях с сестрой, на этот раз «мстительной

антисемитской дурой» (die rachsuchtige antisemitische Gans) (Письмо к

М. фон Мейзенбуг в мае 1884 г.). Д-р Фёрстер, запутавшись в

многочисленных финансовых махинациях, покончил самоубийством — в

год болезни Ницше; оставалась сестра — Фёрстер-Ницше, —

олицетворявшая самой этой двуфамильностью многочисленные

духовные махинации, которые надолго определили участь ницшеанства.

Махинации не прошли незамеченными. Уже Фриц Кёгель, талантливый

редактор первого полного издания, доведший публикацию до 12-го тома

включительно, ознаменовал свой протест уходом из Архива; речь шла, в

частности, о каталогизации заметок, относящихся к 80-м гг., — заметок,

которым с уходом Кёгеля суждено было обернуться пресловутой

компиляцией «Воли к власти», этой чистейшей фальшивки, сыгравшей

столь решительную роль в псевдоидеологизации ницшевского

мировоззрения. Первый тревожный сигнал, оповестивший мир о том, «в

чьих руках оказалось наследие Ницше», исходил от Рудольфа

Штейнера, долгое время работавшего в Архиве и отказавшегося стать

редактором заведомо фальсифицируемых материалов; если бы к этим

предостережениям, датированным 1900 г. (год смерти Ницше),

отнеслись с должным вниманием, то не пришлось бы дожидаться

сенсационного издания Карла Шлехты (1956), рассредоточившего так

называемую «Волю к власти» и вбившего осиновый кол в плакатно

усвоенное нацифицированное ницшеанство.

Задача была проста и в простоте этой рассчитана на безошибочный

эффект: сотворить из недавнего истребителя кумиров нового и во всех

смыслах отвечающего спросу эпохи кумира. Эпоха, погрязшая в

пресностях обязательного рационализма и в его мещански-бытовых

проекциях, требовала лакомств и обжигающих приправ, какого-то

непременно героического и непременно трагического духовного

анекдота, короче, некой «дионисической» компенсации своего

карикатурно-аполлонического благополучия — стресса, готового

выдержать любые издержки ради чаемой остроты ощущений. Расчёт

оказывался дьявольски проницательным: коммерческий Ницше,

омещаненный Ницше, Ницше, поданный на манер толстовской

«Крейцеровой сонаты», в гостиной «с мороженым и декольтированными

дамами», действительно и уже в объёме всего творчества сошедший с

ума Ницше, ибо зачитанный до дыр, хуже — принятый, хуже — по-

своему понятый и обоженный... «базарными мухами», настоящий

повелитель мух, слетающихся на всё сладкое в мирное время и готовых

обернуться весёлыми бестиями в час бойни и смут, — таков был спрос,

таков был вкус, и такова отвечающая вкусу и спросу цель. В каком-то

смысле подлог выглядел пустячным делом; провокаторская натура

стиля, впечатляя позициями фронта, оставляла без присмотра тыл,

так что труднейшее для понимания оказывалось одновременно

легчайшим для профанации. «Идеальный монолог» (см. выше) только и

мог быть рассчитан на «идеального слушателя»; слушатели, увы, были

более чем реальны — и язвительная реплика Ницше об оглуплении

христианской идеи в христианах в полной мере оборачивалась против

него самого, претерпевшего невообразимый эффект оглупления в

ницшеанцах. Не было ничего проще, чем вытравить из текстов музыку,

страсть и личность и предоставить тексты самим себе как сплошной

бумбум, как свирепую оргию взбесившихся инстинктов, как

безвкуснейший философский канкан, разжигающий интеллектуальную

похоть образованного обывателя и западающий в память рядом

профанированных символов. Если утрудить себя сопоставлением и

сравнением двух текстов — сфабрикованной «Воли к власти» и

восстановленных в первоначальной последовательности тех же

отрывков, — то качество и масштабы случившегося поразят

воображение. Взору предстанут две несоизмеримые картины,

относящиеся друг к другу как серия фотомонтажей к естественной жизни

лица, как изготовившийся в стойке боксёр к мученику мысли, едва

успевающему (в промежутках между невыносимыми болями) заносить

на бумагу беспорядочный и в то же время необыкновенно

ясновидческий шквал «истории ближайших двух столетий». Сомнений

нет, этот второй устраивал меньше всего; мысль, рассчитанная на почти

смертельное напряжение всех (а не только головного) органов

понимания, рассчитанная, стало быть, на некий обязательный акт

читательского самопреодоления, чтобы глаза и уши, привыкшие к

философским мурлыканьям академического ширпотреба эпохи,

перестроились на досократический лад трагического восприятия идей, —

эта мысль, ещё раз, устраивала меньше всего; устраивал цитатно

оболганный, идеологически оболваненный двойник: устрашающий

горлохват в проекции культуркритических сенсаций, обернувшийся

бестселлером популярнейший «Заратустра» — третий по счёту идол

(наряду с лютеровской Библией и «Фаустом») в рюкзаках

отправляющегося на фронт немецкого юношества. Итоги — ещё до

второй мировой войны — подводила первая, устами «противников». Вот

несколько свидетельств, тем более ошеломляющих, что принадлежат

они в основном не фельетонистам, а реальным политикам. Лорд Кромер,

бывший генеральный консул и организатор Египта (в английской

«Spectator»): «Одна из причин, вынудивших нас принять участие в этой

войне, заключается в том, что мы должны защитить мир, прогресс и

культуру от того, чтобы они не пали жертвой философии Ницше». Роберт

Сесиль; «Миссия Антанты — заменить волю к власти, это дьявольское

учение немца, волей к миру». Луи Бертран (во французской «Revue des

deux mondes»): война с её разрушением церквей — непосредственное

творение Ницше. Худшее, однако, было впереди: осенью 1934 г. Архив

посетил новоиспеченный фёрстер-ницшеанский «сверхчеловек» —

Адольф Гитлер. Встреча протекала в довольно забавных тонах; по

свидетельству принимавшего в ней участие Шпеера, «эксцентрично-

увлечённая фрау (в возрасте без малого 90 лет. — К.С.) явным образом

не могла сговориться с Гитлером; завязался необыкновенно плоский,

никак не клеившийся разговор», что, однако, не помешало престарелой

вдове бывалого юдофоба рассыпаться в восторженных комплиментах

перед своим собеседником и даже подарить ему на память трость брата.

Механизм идентификации и на этот раз сработал в «общезначимом»

порядке: в ряду героических «провидцев отечества» и «предтеч» —

Лютер, Гёте, Бетховен, Гёльдерлин, Вагнер (кто ещё?) — автор

пресловуто мифической «Воли к власти» занял одно из наиболее видных

мест, надолго омрачившее его духовную, да и просто «человеческую,

слишком человеческую» репутацию.

Эффект этой идентификации зависел по меньшей мере от двух условий

— нужно было, во-первых, не утруждать себя сколько-нибудь

вдумчивым прочтением текстов, и нужно было, во-вторых, сводить дело

к броским и легко запоминающимся обрубкам фраз. В конце концов

каждому эпохальному мыслителю приходится выдерживать свой

плебисцит — некое испытание прокрустовым ложем обобщений, где

речь идёт не о «забытых добродетелях правильного чтения», до которых

нет никакого дела торопливому и вечно занятому большинству, а о

своеобразной редукции всего мировоззрительного объёма к двум-трём

росчеркам в общем и целом — чтобы «покороче и яснее». Этого

испытания — скажем сразу же — Ницше не выдержал; да и кто бы

выдержал его! Говоря в кредит будущих возможных недоразумений, —

он не выдержит его никогда и ни при каких обстоятельствах; слишком

чудовищным оказался резонанс первого недоразумения. Дело вовсе не

в том, что автор «Заратустры» попал в ряд «предтеч» национал-

социализма; он, как мы видели, разделял эту участь с достаточно

внушительными именами мирового калибра, — дело в том, что эта

псевдоидеологическая интерпретация, которой идеологи нацизма, в

стремлении обеспечить имманентную и почвенную подоплёку движения,

придавали особое значение, оказалась более живучей, чем любая

другая, и надолго пережила породившую её причину. Симфонии

Бетховена, не в меньшей степени «работающие» на режим, чем

проповеди Заратустры, даже и не нуждались в послевоенном карантине

денацификации, настолько абсурдной могла бы показаться мысль об их

запятнанности. Карантин ницшевской философии — плачевнейший факт

европейской культуры — частично длится и по сей день, во всяком

случае, у нас, где до сих пор ещё не сделано ни одной сколько-нибудь

серьёзной попытки пересмотреть этот вопиющий стереотип, в то время

как на Западе, после ставших классическими изданий Шлехты и Колли

— Монтинари, а также потока публикаций, посвящённых «казусу

Ницше», просто неприличной выглядит уже столь однозначная и

одиозная оценка этой мысли.

Подведём некоторые итоги. Если избавиться от расхожего

предрассудка, гораздого навешивать ярлыки на основании отдельных

вырванных из контекста (к тому же тенденциозно подобранных)

отрывков, — кто, спросим снова, из мыслителей всех времен выдержал

бы эту процедуру, не очутившись в стане «врагов человечества»? —

если, стало быть, брать вопрос должным образом, т. е. в конкретно

понятом целом, а не в химерически отвлечённом «общем и целом», то

нацистский ангажемент Фридриха Ницше обернётся не просто очередной

фальшивкой в духе пресловутых традиций Архива, но фальшивкой,

абсурдной в обоих — буквальном и аллегорическом (допустив, что до

символа ситуация не дотягивается) — смыслах. Уже не говоря о

холодном и недоверчивом отношении со стороны власть имущих

«философов» — Альфред Розенберг в «Мифе XX столетия» специально

подчёркивает неарийский характер дионисизма и тем самым всего

ницшевского мировоззрения, — достаточно обратить внимание на ряд

самых существенных диссонансов, чтобы понять, каким бесстыдным

образом могло здесь белое выдаваться за чёрное. Кто станет спорить с

тем, что нацистская идеология в целом (да и, пожалуй, в общем)

сводится к трём основополагающим принципам: пангерманизму,

антисемитизму и славянофобии! Но если так, то не стоит ли в целях

окончательного устранения кривотолков проэкзаменовать Ницше именно

по этим трём пунктам — с обязательной оговоркой, что речь идёт на этот

раз не о предумышленных цитатных вырезках, а о едином контексте

всей его философии!

Итак, 1. Пангерманизм. — Здесь, за вычетом кратковременного,

юношески-вагнерианского «германства», картина до того ясна, что даже

самому пристрастному и фанатичному космополиту пришлось бы

признать чудовищные издержки и, возможно, призвать автора к порядку.

Вот несколько выбранных наугад свидетельств (воздерживаемся от

сносок, полагая, что читатель без труда удесятерит их количество при

чтении самих текстов): «Немцы — их называли некогда народом

мыслителей: мыслят ли они ещё ныне вообще?» — «Deutschland,

Deutschland uber alles, я боюсь, что это было концом немецкой

философии...» — «Этот народ самовольно одурял себя почти в течение

тысячи лет». — «Надутая неуклюжесть умственных приёмов, грубая

рука при схватывании — это нечто до такой степени немецкое, что за

границей это смешивают вообще с немецкой натурой». — «Определение

германцев: послушание и длинные ноги...» — «Происхождение

немецкого духа — из расстроенного кишечника.,.» — «Куда бы ни

простиралась Германия, она портит культуру». — «По-немецки думать,

по-немецки чувствовать — я могу всё, но это свыше моих сил...» — «Не

могу ли я предложить слово «немецкий» как международную монету для

обозначения этой психологической испорченности?» И уже как бы в

прямом предвидении будущих «господ Земли» — «народа, состоящего

из 80 миллионов аристократов» (по меткой формуле Даниэля Алеви),

— предупредительная оговорка Заратустры: «Гости мои, вы, высшие

люди, я хочу говорить с вами по-немецки и ясно. Не вас ожидал я

здесь, на этих горах». Характерный симптом: даже Альфред Боймлер,

философ ex officio, основательно потрудившийся над впихиванием

Ницше в кругозор горланящих на парадах ландскнехтов, не

удерживается от негодования в адрес «предтечи». Вот его приговор:

«Это — сознательное предательство, когда Ницше пишет Тэну в

Париж: «Я страдаю от того, что мне приходится писать по-немецки, хотя

я, пожалуй, пишу лучше, чем когда-либо вообще писал какой-нибудь

немец. В конце концов французы уловят на слух в книге (речь идет о

«Сумерках идолов») глубокую симпатию, которую они заслуживают; я

же всеми своими инстинктами объявляю Германии войну». Нужно

смотреть вещам в лицо: Ницше нарочно обращает внимание француза

на раздел, направленный против немцев. Это нечто принципиально иное,

чем просто пересылка книги, в которой фигурирует названный раздел, —

это поступок. Измена родине как поступок оглашается и в

предпоследней, всё ещё сохраняющей ясность открытке, посланной

Овербеку: «Я и сам занят как раз составлением Promemoria для

европейских дворов с целью создания антинемецкой лиги. Я хочу

зажать «Рейх» в ежовых рукавицах и спровоцировать его к отчаянной

войне»». Остаётся лишь догадываться, каковой могла бы быть участь

«изменника», доведись ему дожить до реалий следующего, им-де

накликанного «Рейха»!

2. Антисемитизм. — Ещё несколько отрывков на выбор и без

комментариев: «Евреи, без сомнения, самая сильная, самая цепкая,

самая чистая раса теперь в Европе». «Мыслитель, на совести которого

лежит будущее Европы, при всех планах, которые он составляет себе

относительно этого будущего, будет считаться с евреями — и с

русскими, — как с наиболее надёжными и вероятными факторами в

великой игре и борьбе сил». — «Было бы, может быть, полезно и

справедливо удалить из страны антисемитических крикунов». —

«Встретить еврея — благодеяние, допустив, что живёшь среди немцев».

— «Поистине, общество, от которого волосы встают дыбом!.. Ни в каком

ублюдке здесь нет недостатка, даже в антисемите. — Бедный Вагнер!

Куда он попал! — Если бы он ещё попал к свиньям! А то к немцам!..»

Мотив настолько глубокий, что даже в последних, невменяемых

туринских письмах речь идёт о «ликвидации Вильгельма, Бисмарка и

антисемитов».

И наконец, 3. Славянофобия. — Начнём с того, что этот мыслитель, на

которого некоторые увлечённые публицисты возлагали чуть ли не

решительную вину за идеологию национал-социализма, никогда не

уставал подчёркивать — и притом именно в пику соотечественникам —

преимущества своего польского происхождения. Теперь постараемся

представить себе чувства, которые должен был испытать какой-нибудь

приверженец названной идеологии при чтении хотя бы следующего

признания: «Одарённость славян казалась мне более высокой, чем

одарённость немцев, я даже думал, что немцы вошли в ряд одарённых

наций лишь благодаря сильной примеси славянской крови». Не умолчим

и о самом существенном: когда миссией Антанты провозглашается

спасение мира от философии этого «дьявольского немца», мы вправе

были бы пожать плечами и судить о легковесно-газетном преувеличении

в том лишь случае, если фраза действительно исходила бы от

полемически зарвавшегося газетчика, а не от реального и к тому же

влиятельного политика. Что-то особенное и совершенно небывалое

удалось предвидеть в наступающем XX веке этому сейсмографически

чуткому провидцу, вскричавшему, как никто, о «восходящем

нигилизме», об «эпохе чудовищных войн, крушений, взрывов», об

«условиях, которые и не снились утопистам»: «Начинается эпоха

варварства; науки будут поставлены ей на службу» или «Наступает

время борьбы за господство над земным шаром — она будет вестись во

имя основных философских учений» — что-то такое, после чего «миссия

Антанты», пожалуй, покажется нам не такой уж и преувеличенной.

«Понятие политики, — так скажет он в «Ессе Homo», — совершенно

растворится в духовной войне; все формы власти старого общества

взлетят на воздух; будут войны, каких ещё никогда не было на земле».

И, наконец, решающее место — своего рода духовное credo и

политическая программа, в сущности, выпад философа, на которого и

ополчится будущая Антанта: «Мелочность духа, идущая из Англии,

представляет нынче для мира великую опасность. Чувства русских

нигилистов кажутся мне в большей степени склонными к величию, чем

чувства английских утилитаристов... Мы нуждаемся в безусловном

сближении с Россией и в новой общей программе, которая не допустит в

России господства английских трафаретов. Никакого американского

будущего! Сращение немецкой и славянской расы».

И вот — после столь глухого перерыва — снова: Фридрих Ницше на

русском языке. Трудно передать в слове, что именно могли бы мы

испытать при этом, допустив, что мы не стали бы демонстрировать в

этом случае академическую выдержку и делать бесстрастную мину при

столь неожиданной игре. Должно быть, нечто вроде шока; должно быть,

некоторую неловкость (с непривычки), внезапную смятённость и

моментальную мобилизацию всего бессознательного горизонта... Ницше,

оболганный, табуированный, поражённый в культурных правах, Ницше,

обречённый на пиратское существование между спецхраном и чёрным

рынком, пущенный на культурный самотёк и всё ещё — сенсационный,

подпольный, мушиный; будем надеяться, этому Ницше приходит конец.

Мошеннический образ, долгое время служивший прообразом «сильных»

ничтожеств — от героев Арцыбашева и Пшибышевского до маньяков

государственной власти, — безвозвратно сдаётся в архив авантюр века;

этой философией, можно сказать со всей уверенностью, не вдохновится

больше ни один унтер-офицер. Остаётся иной образ, но — внимание! —

отнюдь не безопасный, отнюдь не разминированный, отнюдь не легко

перевариваемый: да, всё ещё опасный, взрывоопасный, всё ещё

«динамит», но — иной. «Философ неприятных истин» — так однажды

вздумалось ему назвать себя, ещё до того, как истины эти были названы

им же «ужасными». Какая странная ирония! Десятилетиями мы держали

эти ужасные писаные истины под замком, отдаваясь по-неписаному

ужасам, в сравнении с которыми они показались бы разве что

невинными приближениями; десятилетиями кому-то думалось, что читать

«вот это вот» опасно, словно речь шла о воспитанных мальчиках,

которых надо было уберечь от этой смертельно ужаленной и оттого

«неприятно» жалящей совести... Опасно? Но не опаснее же самой

действительности, которую так разрушительно чувствовал и небывалые

вирусы которой впервые привил себе, продемонстрировав на себе их

действие, этот человек! Вирусы остаются в силе, и, покуда ещё они

будут оставаться в силе, жертве Фридриха Ницше придётся быть не

столько философским наследием, сколько злобой дня. Во всяком

случае, шифром к ней окажется отнюдь не традиционно понятая

философия. О шифре он обмолвился сам, нечаянно выдав собственную

тайну, — ещё в первой юношеской своей книге о трагедии: в том самом

— захватывающе исповедальном — отрывке, где речь идёт о «демоне»

Сократа, убийцы трагедии, — демоне, велевшем Сократу слушаться

музыки. Трагедия умерла, но трагедия возродится, и символом этого

возрождения был бы отдавшийся музыке Сократ — ненавистный

диалектик, который обменял бы всю оружницу своих аргументов на

внезапное чудо — запеть... И ещё одно юношеское признание о какой-

то книге — в сущности, о всех своих будущих книгах: «По сути дела,

это музыка, случайно записанная не нотами, а словами» (Письмо к

Софии Ричль от 2 июля 1868 г.). Прибавить к этому нечего. Но какой

случайностью можно было бы объяснить странный факт, что меньше

всего в этой музыке была услышана сама музыка и больше всего —

насильственно отторгнутые от неё и уже не отвечающие за самих себя

слова!

Авторы: 1379 А Б В Г Д Е З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я

Книги: 1908 А Б В Г Д Е З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я