• 5

К ВОПРОСУ О СООТНОШЕНИИ ЯЗЫКА И МЫШЛЕНИЯ

В. 3. Панфилов

Вопрос о характере взаимоотношения языка и мышле­ния принадлежит к числу кардинальных не только специ­альной науки о языке — языкознания, но также и марк-систско-ленинской теории познания. Общеизвестно указа­ние В. И. Ленина о том, что история языка является одним из важнейших источников, из которых должны сложиться марксистская теория познания и диалектика. Этот вопрос является одним из аспектов основного вопроса филосо­фии, в зависимости от того или иного решения которого философия разделяется на два противоположных направ­ления — материалистическое и идеалистическое.

Философский материализм хотя и утверждает, что мысль, сознание, мышление существуют так же реально, как. и различные формы движущейся материи, вместе с тем указывает, что, будучи обусловленной в своем бытии функционированием одной из форм материи — мозга, мысль существует лишь постольку, поскольку она осуще­ствляется в определенных материальных формах.

«На «духе»,— указывает К. Маркс,— с самого начала лежит проклятие — быть «отягощённым» материей, кото­рая выступает здесь в виде движущихся слоев воздуха, звуков — словом, в виде языка. Язык так же древен, как и сознание; язык есть практическое, существующее и для Других людей и лишь тем самым существующее также и для меня самого, действительное сознание, и, подобно сознанию, язык возникает лишь из потребности, из насто­ятельной необходимости общения с другими людьми» 1.

Итак, с точки зрения диалектического материализма вторичность сознания, духа и первичность материи прояв­ляется также и в том, что мышление, протекая в нераз­рывной связи с материальными физиологическими процес­сами головного мозга, вместе с тем может происходить и происходит только на основе и при помощи языка. Диа­лектический материализм утверждает в связи с этим, что мышление вне языка, невозможно, что язык и мышление неотделимы друг от друга как в своем возникновении, так и в своем существовании.

В противоположность этому идеализм, отрицая обус­ловленность мышления как способности отражения опре­деленными материальными физиологическими процес­сами, происходящими в головном мозгу, отрицая обуслов­ленность и вторичность содержания нашего сознания по отношению к объективной действительности, отрицает также и необходимую связь сознания, мышления с языком как совокупностью определенных материальных форм и процессов. Будучи вынужденным считаться с тем фактом, что мышление происходит при помощи языка, идеализм вместе с тем утверждает, что связь между языком и мыш­лением является чисто внешней, что мышление вполне может происходить и происходит также и в чистом виде, без помощи языка, более того, что мышление при помощи языка приводит только к различного рода недоразуме­ниям, ошибкам, проистекающим из несовершенства языка.

Если для каждого материалиста-лингвиста и материа­листа-философа является бесспорным положение о не­разрывной связи языка и мышления, взятое в общей форме, то ряд конкретных вопросов этой проблемы до на­стоящего времени еще требует своего разрешения или является дискуссионным. Таков, например, вопрос о конкретной форме связи языка и мышления (является ли язык формой, а мышление—ее содержанием), вопрос об отношении к мышлению различных сторон языка — его материальной, звуковой стороны и связанной с этой по­следней смысловой стороны, вопрос об отношении логиче­ских и грамматических категорий, о соотношении значе­ния слова и понятия, суждения и предложения и т. п. Все эти вопросы в той или иной мере ставятся и обсуждаются в нашей печати.

На наш взгляд заслуживает также серьезного обсуж­дения вопрос об отношении к языку (его материальной оболочке) абстрактного содержания мышления, с одной стороны, и чувственно наглядных образов восприятия и представления — с другой.

Как нам кажется, существенным недостатком многих статей, посвященных этой сложной проблеме, является то, что обычно, говоря о мышлении, рассматривают его как нечто единое целое, и однородное. Между тем понятие мышления в его обычном употреблении включает два принципиально различных аспекта: говоря о мышлении, часто имеют в виду не только его абстрактное содержа­ние, его абстрактные процессьи, происходящие в форме по­нятий, суждений и т. п., но также и его чувственно-образ­ное содержание в виде образов восприятия и представле­ния. Таким образом, выдвигая тезис о прямой и непосредственной связи языка и мышления, предпола­гают тем самым, что характер отношения к языку этих двух различных сторон мышления один и тот же, т. е. что в прямой и непосредственной связи с языком (его мате­риальной оболочкой) находится как абстрактное содер­жание мышления, так и его чувственно-образное содер­жание.

Более того, во многих работах мьи находим прямые утверждения о том, что язык находится в прямой и непо­средственной связи с образами восприятия и представле­ния, что, например, слово выражает не только понятие, но и представление, что существовал такой этап в развитии языка и мышления, когда мышление происходило только в образах восприятия и представления и язык, следова­тельно, выражал только их. Эти взгляды не являются просто теоретическими соображениями, высказанными попутно, но входят как составная часть в систему взгля­дов многих лингвистов и философов на историю языка и мышления, на проблему соотношения языка и мышления. Они берутся некоторыми лингвистами за основу объясне­ния целого ряда особенностей исторического развития языков. Именно поэтому и представляется необходимым остановиться на них в настоящей статье.

В целях анализа этой точки зрения целесообразно рас­смотреть здесь следующие вопросы:

1) Существовал ли такой этап в развитии мышления человека, когда оно всецело происходило в образах вос­приятия и представления и совсем не обладало способно­стью образовывать понятия? При 'положительном решении итого вопроса с неизбежностью Должен быть сделан вы­вод, что язык первоначально возник как средство выра­жения образов восприятия и представления и в какой-то период своего существования выражал только их.

2) Является ли язык (его материальная сторона) не­обходимым средством существования и средством осуще­ствления не только абстрактного содержания мышления, но и его чувственно-образного содержания или нет? Этот вопрос иначе может быть сформулирован так: находится ли чувственно-образное содержание мышления в такой же прямой и непосредственной связи с языком (его мате­риальной оболочкой), как и его абстрактное содержание?

Положение об особой чувственно наглядной стадии в развитии мышления получило особенно широкое распро­странение со времени опубликования работ Леви-Брюля по этнографии так называемых первобытных народов. В этих работах развивается точка зрения, согласно кото­рой мышление современных первобытных народов являет­ся по преимуществу чувственно наглядным, в прямую связь с чем ставятся и те особенности языков этих перво­бытных народов, которые они имеют в отличие от языков цивилизованных народов. «...Языки низших обществ,— пишет Леви-Брюль,— «всегда выражают представления о предметах и действиях в том же точно виде, в каком пред­меты и действия представляются глазам и ушам»». И да­лее: «Общая тенденция этих языков заключается в том, чтобы описывать не впечатление, полученное восприни­мающим субъектом, а форму, очертание, положение, дви­жение, образ действия объектов в пространстве, одним словом, то, что может быть воспринято и нарисовано» '.

Эти взгляды Леви-Брюля об особом характере мышле­ния и языка первобытных народов оказали сильное влия­ние на многих авторов, как лингвистов, так и философов, так или иначе касавшихся вопроса о языке и мышлении доисторического человека. Н. Я. Марр, некритически вос­принявший эти взгляды, переносит даваемую Леви-Брю-лем характеристику мышления современных первобытных народов на мышление доисторического человека и выде­ляет особую дологическую стадию в развитии мышления. «Человечество,—утверждает Н. Я. Марр,—тогда мыслило дологическим мышлением, без отвлеченных понятий, представлениями в образах и в их нашему восприятию чуждой взаимной связи» 1. Этой стадии в развитии мышле­ния, по мнению Н. Я. Марра, соответствовала особая стадия в развитии языка — так называемая линейная речь!2.

С. Д. Кацнельсон вслед за Н. Я. Марром утверждает, что вплоть до начала эпохи варварства существовало так называемое «первобытно-образное мышление», которое «оперировало конкретными представлениями, обобщен­ными восприятиями вещей» и что с эпохи варварства на­чинается период «чувственно-сущностной речи и мысли», когда «вырабатываются первые родовые понятия о вещах, но еще отсутствуют родовые понятия более сложного по­рядка, как, например, абстрактные слова типа «живот­ное», «растение», «предмет»» 3.

Рассматриваемая здесь точка зрения особенно под­робно развита в статьях Л. О. Резникова 4. Он утверж­дает, что мышление в понятиях появилось только в эпоху возникновения родового строя и что ему предшествовали два этапа чувственно наглядного мышления — мышление непосредственными восприятиями и мышление представ­лениями, которым соответствовали определенные этапы развития речи, а именно: комплексная и кинетическая речь 5.

Подобные высказывания по поводу характера перво­начальных этапов развития мышления и языка мы находим и у целого ряда других авторов, так или иначе касав­шихся этого вопроса '.

Иная, и, по нашему мнению, правильная точка зрения по этому вопросу высказана известным советским антро­пологом В. В. Бунаком'2. Он относит возникновение спо­собности образования понятий к самым начальным этапам развития человеческого мышления, связывая ее с перехо­дом к изготовлению уже наиболее древних каменных ору­дий, еще не имевших четко зафиксированной формы.

Выдвигая положение о том, что на первых ступенях развития мышления человек не обладал способностью образовывать понятия и что его мышление в этот период всецело протекало в форме чувственно наглядных обра­зов восприятия и представления, сторонники этой точки зрения фактически отрицают качественное различие меж­ду способами отражения действительности первобытным человеком, с одной стороны, животными — с другой.

Вместе с тем прямо или косвенно игнорируется также и то существенное отличие, которое имеется между пер­вобытным человеком и животным в отношении их к при­роде, поскольку характер этого отношения стоит в непо­средственной связи со способом отражения действитель­ности; фактически отрицается и то решающее влияние, которое имели на развитие способа отражения действи­тельности у первобытного человека общественные фак­торы, и прежде всего его трудовая деятельность, не имев­шие места в ходе эволюции животного мира. Между тем положение об общественной природе языка и мышления должно быть положено в основу понимания путей и форм .их развития.

Действительно, хотя мышление человека представляет /собой индивидуальный акт и, по выражению Маркса,

-является «естественным процессом», оно, как способность

-опосредованного отражения человеком объективной действительности, не могло возникнуть так же, как и сам человек, в результате простой биологической эволюции,а вызвано к жизни качественно новыми факторами, не имевшими места в животном мире. Марксизм-ленинизм учит, что человек и его мышление есть продукт общест-. венных отношений, и прежде всего тех отношений, в кото­рые люди были поставлены в процессе труда между собой | и к окружающей их действительности. ;   Отражение объективной действительности имеет место j и в животном мире. Это отражение совершается в форме | ощущений и восприятии, являющихся результатом воз-| действия отдельных свойств предметов или предметов в целом на органы чувств животных. В условнорефлектор-ных реакциях животных на воздействия из внешней действительности учитываются также связи и отноше­ния предметов и явлений внешнего мира'. Однако отсюда было 'бы неправильно делать вывод о' том, что животные осознают эти связи и отношения. Такого рода выводы несостоятельны не только в отношении низ­ших животных, но и в отношении человекообразных обезь­ян, наиболее близко стоящих к человеку по уровню своего развития. Даже у человека условные рефлексы могут образовываться без того, чтобы он их осознавал. В этой е связи, например, можно сослаться на опыты М. А. Алек­сеева по выработке двигательной условной реакции на короткий звуковой сигнал (стук метронома), который вна­чале сопровождался словесным подкреплением «согните (палец)», «нажмите». Анализируя данные проведенных им опытов, автор пишет: «Чрезвычайно характерна та сло­весная квалификация, которую давали испытуемые своим двигательным реакциям. Оказалось, что все испытуемые связывали их исключительно с речевым подкреплением, хотя отчетливо воспринимали и удары метронома. На вопрос, почему и в какой момент -они делали движения, они никогда не говорили, что делают их на звуковые сиг­налы, но только на приказ «нажмите» или «согните (па­лец)». В этих условиях, хотя временная связь между зву­ковым сигналом и двигательной реакцией уже образовалась, она не находила отражения во второй сигнальной системе, а отражалась только связь между реакцией и речевым условным сигналом «нажмите». Поэтому в про­бах с экстренной отменой речевого подкрепления двига­тельная реакция, возникавшая только на звуковой сигнал, была для испытуемого всегда «неожиданной» и вызывала реакцию, по характеру близкую к ориентировочной»1.

Таким образом, даже условнорефлекторная деятель­ность человека, основанная на тех или иных отношениях объектов реальной действительности, вполне может про­исходить без того, чтобы эти отношения им осознавались, как-то отражались во второй сигнальной системе чело­века.

В указанном отношении очень интересны также неко­торые опыты И. П. Павлова. В одном из опытов И. П. Павлов вырабатывал у собаки условные рефлексы на механический кожный раздражитель, действующий на различные участки кожи (например, на переднюю, заднюю ногу), сочетая его с безусловным раздражите­лем — вливанием кислоты в рот. Выработав рефлекс на том или другом участке кожи, И. П. Павлов затем не­сколько раз не подкреплял раздражение на одном из этих участков кожи (передняя нога) безусловным раздражи­телем (вливание кислоты), что привело к угашению реф­лекса. Но при этом оказалось, что, если сразу после раз­дражения того участка кожи, на который условный рефлекс уже угашен, приложить механический раздражи­тель к другому месту, собака будет на это реагировать обильным слюноотделением 2.

Очевидно, что если бы собака осознавала отношение механический раздражитель—кислота, то она и в этом последнем случае не реагировала бы на механический раздражитель слюноотделением.

Для опытов по выработке условных рефлексов харак­терно то, что практически любой раздражитель, воспри­нимаемый органами чувств животного, может стать сигналом для безусловной рефлекторной деятельности жи­вотного, если только он совпадает по времени воздействия с жизненно- важным для животного раздражителем. Та­ким образом, условнорефлекторная деятельность живот­ного может быть основана на таких совершенно случай­ных, устанавливаемых по произволу экспериментатора связях двух реальных объектов, которые вне эксперимента никогда не могут быть связаны друг с другом в указанном отношении.

Не менее убедительные факты относительно коренного различия между мышлением человека и психикой живот­ных дает нам анализ поведения обезьян. Так, различные опыты по доставанию приманок показывают, например, что обезьяна не догадывается использовать для достава-ния плода гот же ящик, с которым она уже раньше имела дело, если на нем лежит другая обезьяна или он задвинут в угол клетки, а иногда пытается приставить его к стенке на некотором расстоянии от пола. Доставая без затрудне­ний из-за решетки приманку, привязанную к нитке или веревочке, обезьяна не могла решить ту же задачу в том случае, если нитку пропустить через ручку чашки, в кото­рой находится приманка: в этом последнем случае она тянула нитку всегда за один конец. Для того чтобы до­стать плод из-за решетки, обезьяна пыталась использо­вать с этой целью нитку, тесемку и т. п., стремясь орудо­вать ими, как палкой.

Все эти опыты показывают, что деятельность обезьян протекает в рамках наличной ситуации, что отношения предметов объективной действительности не осознают­ся ими.

Отличие человеческого мышления от «мышления» жи­вотных, в том числе и человекообразных обезьян, именно в том и заключается, что лишь человек осознает объек­тивные связи и отношения объектов действительности и на основе этого устанавливает их свойства. Только благо­даря этому человек и получает возможность строить мыс­ленный план своей деятельности и предвидеть ее резуль­таты.

Но способность отражения связей и отношений пред­метов и явлений объективной действительности и на основе этого отражение их свойств возникла в связи с тем, что в целях удовлетворения своих потребностей первобытные предки человека стали трудиться, т. е. использовать одни предметы для воздействия на другие предметы окружаю­щей их среды.

Процесс труда, предполагая какое-либо целенаправ­ленное воздействие одного предмета на другой, характери­зуется прежде всего тем, что эти предметы ставятся в определенные отношения друг к другу. Установление же и осознание определенных отношений предметов труда друг к другу является непременным условием познания свойств этих предметов, так как, хотя эти последние и обладают теми или иными свойствами сами по себе, неза­висимо от их отношений, все же их свойства находят свое проявление только в тех отношениях, которые устанавли­ваются между ними.

Поскольку процесс труда имеет своей целью достиже­ние определенных результатов, а это возможно только при осознании тех отношений, в которых находятся или могут находиться предметы труда, и при более или менее пра­вильном отражении их свойств, то труд и явился тем фак­тором, благодаря которому и на основе которого воз­никло специфически человеческое мышление.

«Люди,— говорил Маркс,— ...начинают с того, чтобы есть, пить и т. д., т. е. не «стоять» в каком-нибудь отноше­нии, а активно действовать, овладевать при помощи дей­ствия известными предметами внешнего мира и таким образом удовлетворять своя потребности (они, стало быть, начинают с производства). Благодаря повторению этого процесса способность этих предметов «удовлетво­рять потребности» людей запечатлевается в их мозгу, люди и звери научаются и «теоретически» отличать внеш­ние предметы, служащие удовлетворению их потребно­стей, от всех других предметов» 1.

Но труд, так же как и познание свойств тех предметов и явлений, с которыми первобытные предки человека сталкивались в процессе труда, с самого начала носил общественный характер.

Говоря об общественном характере труда в первобыт­ном стаде предков человека, нельзя это понимать в том смысле, что трудовые действия всегда совершались не­сколькими лицами одновременно.

Трудовые действия первобытных предков человека, даже если они представляли собой или первоначально возникли как индивидуальные, единичные акты, тем не менее являлись общественными по своему характеру, по­скольку возможность их совершения и самого возникно­вения создавалась только на основе общественной жизни этого индивида, которая, оказывая непосредственное влия­ние -на формы его поведения и на самое его нервную дея­тельность, придавала, таким образом, опосредованно об-|Лцественный характер любому его действию. В связи с втим уместно привести следующее замечание Маркса:

хИндивид есть общественное существо. Поэтому всякое проявление его жизни — даже если оно и не выступает в непосредственной форме коллективного, совершаемого ;овместно с другими, проявления жизни,— является про-1влением и утверждением общественной жизни» '.

Как уже указывалось, переход человекоподобных збезьян к труду в ходе длительного исторического разви-гия привел к возникновению человека и специфически человеческого способа отражения и познания объективной действительности. Даже высшие человекоподобные обезь­яны отражают объективную действительность только в форме ощущений, образов восприятия и представления. Эти последние 'всегда носят конкретный, чувственно на­глядный характер и отражают только единичные, инди­видуальные предметы и их свойства. Животное не может одновременно отразить несколько сходных предметов в одном и том же образе восприятия или 'представления или в одном и том же ощущении несколько одинаковых свойств этих предметов. Несколько даже совершенно по­хожих предметов или несколько совершенно одинаковых свойств отражаются органами чувств животного всегда при помощи такого же количества образов этих предме­тов или ощущений. В отличие от этого специфически чело­веческое отражение объективной действительности носит абстрактный и обобщенный характер и происходит в форме понятий и построенных на их основе суждений, умо­заключений и т. д. В отличие от чувственного познания, происходящего в форме ощущений, образов восприятия и представления, которые возникают или являются резуль­татом непосредственного воздействия предметов, явлений, свойств и т. п. на органы чувств, специфически человеческое познание носит опосредованный, абстрактный харак­тер, так как образуемые в ходе этого познания понятия не есть результат непосредственного отражения соответ­ствующих предметов, явлений, свойств и т. п. Они воз­никают благодаря отвлечению от тех или иных сторон действительности в процессе анализа предметов, явлений и т. п. действительности, выделения в них существенных и несущественных свойств и происходящих на этой основе обобщений. «Познание есть отражение человеком при­роды. Но это не простое, не непосредственное, не цельное отражение, а процесс ряда абстракций, формирования, образования понятий, законов etc...» '

Выше уже говорилось о том, что психике животных, в том числе и человекообразных обезьян, не презентиро-ваны связи и отношения предметов объективной действи­тельности, хотя их деятельность и строится на их основе благодаря тому, что в коре их головного мозга образуются условнорефлекторные связи. Поскольку же свойства пред­метов, явлений действительности проявляются в тех отно­шениях, которые между ними устанавливаются, постольку же животные отражают только те свойства, которые могут быть непосредственно восприняты органами чувств в форме ощущений и образов восприятия, причем и эти по­следние также не являются фактом их сознания. При нали­чии только чувственно наглядной формы отражения дей­ствительности невозможно никакое осознанное отвлечение от тех или иных сторон действительности, от тех или иных свойств предметов, явлений и т. п., от тех связей и отно­шений, в которые поставлены эти предметы, явления в настоящее время, невозможно установить то общее, что присуще целой группе их. Этому положению, на первый взгляд, противоречит то обстоятельство, что процесс обра­зования условных рефлексов животных происходит таким образом, как если бы животное отвлекалось от некоторых сторон действительности, производило элементарный ана­лиз и синтез и делало элементарные обобщения. Однако это не так. Все дело заключается в том, что, как и уста­новление связей и отношений предметов и явлений внеш­ней действительности, имеющее место при образовании условных рефлексов, эти процессы также носят неосознанный характер, не являются достоянием субъективного мира животного.

Между тем труд как процесс опосредованного воздей­ствия человека одним предметом действительности на другой возможен только при следующих условиях:

1) Любой трудовой акт строится на основе, с одной сто­роны, установления тех связей и отношений, в которые могут быть поставлены предмет и орудие труда, с другой стороны, отвлечения от тех связей и отношений, в которых находятся предмет и орудие труда к другим предметам действительности перед началом трудового акта.

2) Использование того или иного орудия труда для воздействия на предмет труда с целью достижения опре­деленных результатов предполагает, с одной стороны, познание таких свойств орудий и предметов труда, многие из которых не могут быть отражены при помощи органов чувств, с другой стороны, наличие перед началом трудового акта мысленного образа того предмета, который должен получиться в конечном итоге. Так, например, при изготов­лении уже самого примитивного каменного орудия перво­бытному человеку необходимо было знать, насколько тверд или мягок материал, из которого он делает орудие, знать, какие свойства должно будет иметь изготовленное орудие (острая режущая поверхность и т. п.). Уже на этом этапе изготовления орудий, 'следовательно, предполагается наличие у первобытного человека способности отвлекаться от всех других свойств, несущественных с точки зрения возможности использования данных орудий для достиже­ния каких-либо целей, наличие способности устанавливать то общее, что должно быть присуще всем орудиям дан­ного типа.

3) Изготовление любого, даже самого примитивного, орудия, а собственно с этого момента и должно датиро­ваться начало трудовой деятельности первобытных пред­ков человека, могло иметь место только в том случае, если первобытный человек был уже способен предвидеть свои будущие трудовые действия', для выполнения которых было необходимо это орудие, следовательно, также уста­новить те общие моменты, которые присущи отличаю­щимся друг от друга трудовым актам, построенным на использовании этого орудия. Таким образом, акт изготов­ления орудия мог быть совершен только при наличии воз­можности отхода от непосредственного. созерцания дей­ствительности.

Итак, анализ предпосылок даже самой элементарной трудовой деятельности человека показывает, что она воз­можна только на основе опосредованного, абстрактного и обобщенного отражения действительности. Следовательно, переход к трудовой деятельности с неизбежностью должен был привести к возникновению этого специфически чело­веческого способа отражения действительности '.

В подтверждение своего положения о чувственно-об­разном мышлении первобытных предков человека сторон­ники этой точки зрения обычно выдвигают тезис о том, что представление как чувственный образ2 может носить об­общенный характер. Однако в этой связи обычно ссыла­ются лишь на то, что в отличие от образов восприятия в образах представления могут опускаться некоторые второ­степенные черты или признаки предмета. Но ясно, что этим еще не создается обобщенности образа представле­ния, так как он, как и образ восприятия, продолжает тем не менее отражать только тот или иной единичный пред­мет. Действительно, мы не можем себе представить дом или собаку вообще и т. п. И это понятно, так как мы могли бы это сделать только в том случае, если бы были возможны обобщенные ощущения, являющиеся элементами представления. Опущение некоторых признаков предметов в представлениях у современного человека происходит в результате взаимодействия этих последних с абстрактными понятиями о предметах, и, следовательно, было бы непра­вильно переносить эту особенность на представления пер­вобытного человека, если согласиться с тем, что его мыш­ление не обладало способностью образовывать понятия, как это утверждают сторонники данной точки зрения.

В обоснование положения об особой чувственно нагляд­ной стадии в историческом развитии мышления человека сторонники этой точки зрения привлекают этнографиче­ские данные, а также материалы по языкам этих народов. В этой связи в работах ряда ученых рассматривался счет и его выражение в языках этих народов.

Леви-Брюль, например, посвящая в своей работе спе­циальную главу этому вопросу, следующим образом опре­деляет ее задачи: «Различные способы исчисления и счета, образования числительных и их употребления позволят, быть может, уловить, так сказать, самые приемы мышле­ния в низших обществах в том, что касается его специфиче­ского отличия от логического мышления» 1. Характеризуя мышление этих народов в связи с особенностями счета, Леви-Брюль пишет далее: «Так как первобытное мышле­ние не разлагает синтетических представлений, то оно пре­имущественно работает памятью. Вместо обобщающего отвлечения, которое дает нам понятия в собственном смысле слова, в частности, понятия чисел, оно пользуется отвлечением, которое считается со специфичностью, с опре­деленным характером данных совокупностей. Короче го­воря, это мышление считает и исчисляет способом, кото­рый, по сравнению с нашим, может быть назван кон­кретным» 2.

Леви-Брюль утверждает далее, что для первобытных народов характерно непосредственное восприятие количе­ства тех или иных предметов, в силу чего эти народы, по мнению Леви-Брюля, не нуждаются в числительных. Он пишет: «Благодаря привычке каждая совокупность предметов, которая их интересует, сохраняется в их памяти с той же точностью, которая позволяет им безошибочно рас­познавать след того или иного животного, того или иного лица. Стоит появиться в данной совокупности какому-нибудь недочету, как он тотчас же будет ими обнаружен. В этом столь верно сохраненном в памяти представлении число предметов или существ еще не дифференцировано:

ничто не позволяет выразить его отдельно. Тем не менее, качественно оно воспринимается или, если угодно, ощу­щается... Когда они собираются на охоту, они, сидя уже в седле, осматриваются вокруг, и если нехватает хотя бы одной из многочисленных собак, которых они содержат, то они принимаются звать ее...» '.

Э. Кассирер, работа которого также содержит спе­циальный раздел, посвященный истории счета, высказы­вает по этому вопросу аналогичную точку зрения 2.

В соответствии с этими особенностями первобытного мышления, утверждает далее Леви-Брюль, в языке (чис­лительных) этих народов выражаются восприятия кон­кретных множеств предметов.

«То, что первобытное мышление выражает в языке, это — не числа в собственном смысле слова, а «совокупно­сти-числа», из которых оно не выделило предварительно отдельных единиц... оно (мышление.— В. П.) представляет себе совокупности существ или предметов, известные ему одновременно и по своей природе и по своему числу, при­чем последнее ощущается и воспринимается, но не мыс­лится отвлеченно» 3.

В этом утверждении Леви-Брюль, как и Э. Кассирер, опирались на то, что: 1) в ряде языков (индейских, поли­незийских и меланезийских) народов, причисляемых к «первобытным», существует несколько рядов последова­тельно возрастающих числительных, каждый из которых (рядов) используется только при счете определенных пред­метов; 2) в ряде языков существуют самостоятельные обозначения некоторых количеств определенных предме­тов, не образующие последовательного числового ряда.

Леви-Брюль и Э. Кассирер в этой связи ссылались, на­пример, на числительные в индейских языках Северной Америки (цимшиан, где имеется 7 рядов числительных, употребляющихся для подсчета предметов, принадлежа­щих к разным классам,— длинных предметов, круглых предметов, людей и т. д.), а также языки туземцев Фиджи, Соломоновых островов, где, например, есть отдельные на­звания для 100 челноков, 100 кокосовых орехов, 1 тысячи кокосовых орехов и т. п.'

Однако при ближайшем рассмотрении соответствую­щих фактов теория Леви-Брюля — Кассирера о непосред­ственном восприятии количества у первобытных народов, согласно которой числительные языков этих народов обо­значают чувственные образы восприятия того или иного конкретного множества предметов, оказывается несостоя­тельной.

Во-первых, по данным зоопсихологии (исследования Ладыгиной-Коте, Г. 3. Рогинского и др.) и детской психо­логии, непосредственное восприятие конкретных множеств предметов, т. е. когда разница в количестве предметов улавливается самим восприятием без какого-либо под­счета, возможно лишь в очень небольших пределах (до 5).

Во-вторых, как уже правильно отметил Ф. Боас, пер­вобытные люди не потому замечают отсутствие одной ло­шади в большом стаде или собаки в большой своре, что они непосредственно ощущают разницу в количестве, а потому, что они хорошо знают каждую лошадь или собаку2. Это подтверждается также наблюдениями над народами Крайнего Севера СССР.

Ссылки Леви-Брюля и других сторонников этой тео­рии на числительные так называемых первобытных наро­дов также оказываются несостоятельными.

Во-первых, Леви-Брюль и др. односторонне подби­рают факты из языков этих народов и совершенно не объ­ясняют, почему в языках не менее первобытных народов счет любых предметов ведется при помощи одних и тех же числительных (как, например, в языке туземцев остро­вов Муррей, в языке гуарани, по данным самого Леви-Брюля) . То же самое можно наблюдать в эскимосском, чукотском и целом ряде других языков народов Севера.

Во-вторых, как показывает анализ числительных в не­которых из тех языков, где при счеге разных предметов употребляются различные числительные, конкретный счет в этих языках объясняется отнюдь не тем, что числитель­ные этих языков обозначают восприятия соответствующих конкретных множеств.

Для подтверждения этого положения мы остановимся на числительных в нивхском (гиляцком) языке.

В нивхском, как и в вышеуказанных языках, для обо­значения одного и того же количества различных пред­метов используются отличающиеся друг от друга числи­тельные.

Ниже из соображений экономии места мы даем таб­лицу 26 систем числительных только до 10 включительно, хотя в нивхском языке счет возможен по крайней мере до миллиона (см. таблицу на стр. 136—137)'.

Лингвистический анализ числительных различных си­стем показывает, что при отличии соответствующих числи­тельных этих систем друг от друга они имеют в своем со­ставе общие собственно количественные обозначения, что различие числительных одной системы от соответствую­щих числительных других систем в тех случаях 2, когда оно имеет место, создается за счет того, что эти числительные, кроме собственно количественных обозначений, имеют 'в своем составе дополнительные форманты, называемые •нами показателями систем.

Там собственно количественное обозначение в составе '•числительных «один» всех систем восходит к корню ни, «два» — к корню ми, «три» — к корню те, «четыре» — к жорню ны, «пять» — к корню т'о, «шесть» — к н'ах, «семь»—к н'ам(ы)к, «восемь»—к минр (миныр), «девять»—к ньыньбен (Ам. д.), няндорн' (В.-С. д.), «де­сять» — К Л1ХО.

Некоторые отличия собственно количественных обозна­чений, наблюдаемые по различным системам числительных te настоящее время, являются результатом позднейших фоетических изменений первоначально общих для всех них собственно количественных обозначений.

Этимологический анализ показывает, что показатели ряда систем существуют в языке как самостоятельные зна­менательные слова до настоящего времени, а показатели остальных систем восходят к знаменательным словам исто­рически.

Так, показателем III системы является слово ар (связка юколы)', IV системы — слово ма (ручная четверть), V си­стемы—слово а (ручная сажень), VI системы—слово хуви (связка корма для собак), VIII системы — слово кос (прут, на который нанизывается корюшка). Показатель I системы—м<^му (лодка); показатель II системы— рш<^т'у (нарта) {т-^рш по закону чередования начальных согласных); показатель VII системы—н'ак<^н'акс (прут). Показатель IX системы вор образован от основы глагола эвдь (держать) при помощи суффикса орудий-ности р(рш,е) (ср. меньвос—рулевой (Ам. д.), к'увос— обойма (Ам. д.), где мень — руль, к'у — пуля). Показате­лем Х системы является слово фат (веревка саженной длины), ныне вышедшее из употребления. Показатель XI—так же, как и показатель XII системы, в которых числительные были первоначально общими, восходит к слову иу (отверстие) (ср. к'иу— (неводная ячея), где на­чальное к' от к'е — невод). Показатель XIV системы лай выступает в нивхском языке в некоторых лексикализован-ных словосочетаниях 'в значении прядь. Показатель XV системы йуг'(и)ть также встречается в нивхском языке в;

некоторых лексикализованных словосочетаниях в значе­нии палец. Показатель XVI системы зчу возник как ре­зультат удвоения слова чу (семья). Показатель XVII' системы ла^>л образован от слова, передававшего поня­тие о длинном деревянном предмете (ср. тла — рукоятка остроги), где т<^ти—дерево (ср. тьых—вершина дерева—конец); •к'ла—деревянные трубы над нарами, иду­щие от очага, где к' восходит к корню K'a-^-к'ы (ср. к'ант (В.-С. д.), к'ынть (Ам. д.) —палка, посох; хант (В.-С. д.), ладь (Ам.д)—подпирать, •'K'aypui (В.-С. д)—тормозная палка, хаунт (В.-С. д.) — тормозить и др.)

Показатель XVIII системы вр, отмечаемый в качестве словообразовательного форманта в ряде других слов (ср. т'хывр — крыша, т'хы — на, сверху), передает в них понятие «место». Как показывает анализ, этот форманг со­стоит из двух аффиксов, каждый из которых передает зна­чение место: аффикса в, восходящего к слову шеф (ме­сто), и аффикса р, употребляемого в этом значении в ряде наречий.

Показатель XIX системы паек (Ам. д.), пазрш(В.-С. д.) употребляется также и самостоятельно в значении поло' вина как одна из двух сторон, как один из членов парного единства и состоит из корня па^-ва и соответственно аффиксов к, с (Ам. д.) и з, рш (В.-С. д.).

Показателем XX системы является слово эть со значе­нием плоский плиткообразный предмет (ср. этьн'ир (Ам.д.)—плоская тарелка, где н'ир—чашка, посуда;

этьг'ылмр—тарелка, досчатая посуда, где кылмр^-г' ылмр — доска).

Показатель XXI системы pax исторически выступал как знаменательное слово со значением слой (ср. ршан' зрач'н'а?—сколько слоев?). Показатель XXII системы х восходит к корню K'a-^-к'ы (см. выше). Показатель XXIII системы к(х) восходит к корню к'ы--хы. По-види­мому, корень к'ы-^хы обозначал мелкое каменное орудие, при помощи которого копали, рубили и т. д. Показатель XXVI системы кр(кр) используется также в качестве сло­вообразовательного элемента в ряде наречий (ср. а кр — задняя (нижняя) часть чего-либо, нижний (по течению реки) конец деревни и т. п., а во — нижняя по течению реки деревня, где во — деревня, тукр — эта сторона, туин — здесь). Основы этих наречий указывают на пространствен­ные положения, а формант к р(кр) в их составе—на объект, занимающий такие положения, объект, лишенный конкретности. Это значение он имел и в составе числитель­ных XXVI системы. Показателем XXIV системы в числи­тельных «один», «два» выступает формант н (Ам. д.), нын' (нан') (В.-С. д.); в числительных «четыре», «пять» — формант р(ш). Этимологические исследования позволяют установить, что каждый из этих формантов в прошлом был связан с выражением понятий о человеке и животных. Показатели XXV системы нь в числительном «один» и р(ш) в числительных «три», «четыре», «пять» по своему происхождению оказываются общими с соответ­ствующими показателями XXIV системы (исторически счет животных и людей велся при помощи одних и тех же чи­слительных) .

Таким образом, анализ числительных позволяет прийти к выводу, что в генезисе числительные всех систем, имею­щие в своем составе особые форманты (а такими, как мы видели, являются далеко не все), каковыми они отлича­ются друг от друга, представляли собой сочетания собст­венно количественных обозначений со словами, обозна­чающими различные предметы счета: лодки, нарты, связки юколы, связки корма для собак, ручные четверти и сажени, людей и животных и т. д.

В настоящее время собственно количественные обозна­чения до пяти уже не существуют в нивхском языке как отдельные знаменательные слова ' и не выделяются гово­рящими из состава числительных. Но, судя по тому, что они входят в числительные, кратные 100, обозначая в них соответствующее количество сотен, собственно количест­венные обозначения до пяти перестали употребляться как отдельные слова или, по крайней мере, выделяться гово­рящими в их значении из состава соответствующих числи­тельных «один», «два» и т. д. относительно недавно, так как счет свыше ста мог возникнуть только в относительно недавний период. Об этом же говорят отдельные случаи самостоятельного употребления собственно количествен­ного обозначения ми (два), которые встречаются в фоль­клорных текстах.

Собственно количественные обозначения «один», «два», «три», «четыре», «пять» выделяются также из состава так называемых повторительных числительных (нршак — од­нажды, мершк — дважды, тьршак — трижды, нршык — четырежды, т'оршак—пять раз), а собственно количест­венное обозначение ни (один) выделяется из состава дроб­ного числительного ньлами (одна вторая, буквально — одна половина). Кроме того, некоторые собственные коли­чественные обозначения входят в состав сложных слов:

1) нинях—глаз (ни—один, нях—глаза, глаз), 2) тя-выг'рыть — название созвездия, состоящего из трех звезд (тя <^ ме — три, в — суффикс места, ыг'рыть < уг'рыть —

вместе).

Все эти факты говорят о том, что в прошлом собственно количественные обозначения до пяти употреблялись как самостоятельные слова.

Проведенный анализ дает, как нам кажется, основание для вывода, что в относительно недавнем прошлом в нивх­ском языке счет любых предметов велся при помощи одних и тех же числительных, каковыми были выделенные выше собственно количественные обозначения, что современный конкретный счет, т. е. счет при помощи числительных, от­личающихся друг от друга соответственно характеру пред­метов счета, возник как вторичное явление по отношению к этому первому счету, т. е. к счету при помощи собст­венно количественных обозначений.

Этот вывод, конечно, не означает, что выделенные нами собственно количественные обозначения, исторически вы­ступавшие как самостоятельные числительные, изначально передавали абстрактные понятия чисел 1, 2, 3 и т. д., не означает, следовательно, изначальности и априорности по­нятия абстрактного количества.

Этимологическое исследование выделенных выше соб­ственно количественных обозначений показывает, что они восходят к словам с конкретным предметным или иным значением. Собственно количественное обозначение ни (один) сопоставляется с личным местоимением 1-го лица единственного числа ни (я). Собственно количественное обозначение ми (два) сопоставляется с корнями личных местоимений 1-го лица двойственного и включительных форм множественного числа. Обозначение т'о(то) (пять) восходит к понятию «рука». Собственно количественное обозначение н'ах (шесть) состоит из корня н'а и пока­зателя XXII системы х. Корень н'а входит в качестве ком­понента в слово ршан'а (много), больше известного в форме ршан''га. В составе этого слова значение множест­венности связано только с его последним компонентом н'а,н'га. Обозначение н'ам(ы) к (семь), вероятно, состоит из н'а (шесть) и м(ы)к, значение которого остается не­ясным. Количественное обозначение минр, миныр (восемь) состоит из ми (два), ны (четыре) и р — показателя XXIV и XXV систем. Собственно количественное обозначение девять в нивхском языке имеет две основные диалектные формы: ньыньбен, ньыньбин (Ам. д.), няндорн' (В.-С. д.). В форме ньыньбин (девять) этимологизируется как «один находящийся», что при ручном счете означало один (палец) находящийся (в смысле один палец не загнут). В форме няндорн' (В.-С. д.) девять этимологизируется как один, пять, что при счете на двух руках понималось как один до пяти на другой руке.

Еще более показательны в этом отношении, например, этимологии числительных в эскимосском языке, в котором все числительные от 1 до 10 связаны в своем происхожде­нии с рукой и операциями ручного счета '.

Данные анализа нивхских количественных числитель­ных, таким образом, свидетельствуют лишь о том, что не­правильно считать конкретный счет в нивхском языке след­ствием того, что соответствующие числительные возникли как обозначения образов восприятия и представления кон­кретных множеств предметов, что было бы ошибочным делать из факта существования конкретного счета вывод о том, что носители этого языка неспособны отвлечься от качественных особенностей предметов счета.

Как уже отмечалось, современный нивхский конкрет­ный счет имеет многочисленные параллели в других язы­ках, например в индейских языках Северной Америки (цимшиан, дене и др.). В этих последних отличающиеся друг от друга числительные, обозначающие одно и то же количество, по-видимому, также включают в свой состав общее для всех них собственно количественное обозначе­ние 2, т. е. факт конкретного счета в этих языках, как и в нивхском, также не доказывает того, что числительные Например, следующие числительные из языка каррье, являю­щегося одним из диалектов дене, приведенные в книге Леви-Брюля «Первобытное мышление», стр. 130: пгхане (три лица), mxam (три раза), тхапгоэн (в трех местах), тхаух (тремя способами), тхайлтох (три пред­мета вместе), тхоэлтох (три лица вместе), тхахултох (три раза, рас­сматриваемые вместе), имеющие общий компонент тха, с которым, очевидно, и связано значение три. Очевидно, что окончательные выво­ды в отношении генезиса числительных в этих языках могут быть сдела­ны только после специального лингвистического анализа. Такой анав этих языках якобы выражают чувственные образы вос­приятия и представления конкретных множеств пред­метов '.

Говоря о причинах возникновения современных кон­кретных числительных нивхского языка (как, очевидно,. и аналогичных числительных указанных языков), необхо­димо прежде всего учитывать внутренние закономерности развития самого языка.

Выступая в качестве определителей количества, соб­ственно количественные обозначения образовывали с на­званиями предметов счета синтаксические сочетания. Эти сочетания, как и сочетания современных количественных числительных с именами существительными, происходили по способу примыкания.

Слова, с которыми сочетались собственно количествен­ные обозначения, как об этом свидетельствуют этимологии показателей систем, обозначали предметы, как правило, имеющие большое хозяйственное или иное значение в жизни нивхов, т. е. такие, необходимость в счете которых возникала наиболее часто. Естественно, что вследствие этого собственно количественные обозначения образовы­вали с этими словами устойчивые сочетания, которые по­степенно начинали лексикализоваться. Этот процесс еще до сих пор не закончился.

Вокруг числительных некоторых систем происходит группировка имен существительных в классы. Показатели

лиз был, например, проделан в отношении числительных языка науру (см. Paul Hambruch, Die Sprache von Nauru, Hamburg 1914). Автор этой работы приходит к выводу, что в числительных этого языка выде­ляются корни и суффиксы-классификаторы, которыми отличаются друг от дру1 а соответствующие числительные различных рядов.этих систем, как обнаруживают их этимологии, восходят к словам, которые имели весьма обобщенное значение и от которых впоследствии был образован целый ряд слов с более конкретным значением. Таким образом, возникав­шие числительные этих систем наряду с количественными представлениями передавали весьма обобщенное предмет­ное значение. В силу этого с числительными этих систем получали возможность сочетаться слова с такими более конкретными значениями, которые могли выступать в ка­честве конкретизатора обобщенного предметного значе­ния, передаваемого второй составной частью этих числи­тельных. Таким образом, вокруг числительных этих систем начали группироваться те имена существительные, кото­рые могли выступать при них в этой функции.

Различающиеся друг от друга числительные различных систем возникли не потому, что в нивхском языке суще­ствовало деление имен существительных на классы: на­оборот, это деление было обусловлено тем, что в нивхском языке по внутренним законам его развития начали обра­зовываться числительные, передающие также и значение предметности.

Таким образом, источник ошибки Леви-Брюля, Касси-рера и др., которая допускается ими в истолковании факта наличия конкретного счета в ряде языков первобытных на­родов, заключается в том, что, метафизически отождест­вляя язык и мышление и прямолинейно связывая факты языка и мышления, они игнорируют действительную исто­рию образования конкретных числительных в этих языках. Между тем, используя языковые данные для установления истории развития мышления, необходимо постоянно иметь в виду, что хотя язык существует лишь постольку, по­скольку в его формах происходит мышление, тем не менее, раз возникнув в связи с возникновением мышления, язык образует относительно самостоятельное явление и имеет свои внутренние законы развития, которые не могут быть целиком и полностью объяснены из законов развития мышления; что неправильно искать объяснение каждого явления языка (как, например, фонетических явлений) в фактах мышления.

Не может быть сомнения в том, что понятие об опре­деленном абстрактном количестве возникает в ходе исто­рического развития человеческого мышления значительна позднее, чем, например, предметные понятия. Поскольку выше были показано, что языковые данные по счету не­которых народов не дают никакого основания для утверж­дения о том, что числительные в этих языках выражают чувственные образы восприятия и представления тех или иных множеств конкретных предметов, а не понятия об определенных количествах, то тем более невероятно, что отражение гипотетической стадии чувственно-образного мышления может быть обнаружено в . других явлениях 'этих первобытных языков, как, например, в словах, обоз­начающих предметы или явления объективной действи­тельности и т. п.

Сторонники теории об особой чувственно наглядной стадии исторического развития человеческого мышления в этом плане обычно указывают на чрезвычайную бед­ность общими и родовыми понятиями и чрезвычайную спе­циализацию названий в языках первобытных народов *. Не говоря уже о том, что эти факты сами по себе еще отнюдь не говорят о том, что в том или ином специальном названии выражается чувственно наглядный образ того или иного конкретного предмета, здесь обращает на себя внимание и то, что подбор этих фактов носит весьма одно­сторонний характер.

Действительно, наряду с такими примерами, когда при большой детализации предметных, качественных и других названий отсутствует такое название, которое является общим для всех них (см., например, в ненецком языке, где при детализации названия цветов и мастей животных от­сутствует слово со значением цвет, окраска), мы имеем во всяком случае не меньшее количество таких фактов, когда наряду со специальными названиями имеется и общее название.

Приведем несколько примеров из языков народов Се­вера СССР2. наглядной стадии в развитии человеческого мышления, когда мышление якобы целиком происходило в образах восприятия и представления и человек совсем не обладал способностью образовывать понятия, хотя бы и самые эле­ментарные.

Таким образом, следует признать, что вместе с возник­новением труда и на основе труда как общественного явления происходит и возникновение и формирование спе­цифически человеческого способа отражения действитель­ности в виде форм обобщенного и абстрактного мышле­ния, ибо, как показано выше, на основе только чувственно наглядного способа отражения действительности невоз­можна осознанная трудовая деятельность, поскольку в форме ощущений и образов восприятия и представления всегда отражается только единичное и конкретное, по­скольку чувственно наглядная форма отражения действи­тельности сама по себе не дает возможности для отвлече­ния и обобщения, для познания связей и отношений пред­метов и явлений объективной действительности и на основе этого свойств, качеств этих последних. Из этого, конечно, не следует, что чувственный, наглядно образный и непосредственный способ отражения действительности не продолжал занимать большого места в познании дей­ствительности первобытным человеком. Чувственное по­знание остается одним из основных моментов процесса человеческого познания на всех этапах развития человека. Как известно, одно из основных положений марксистско-ленинской теории познания говорит о том, что в конечном итоге все наши знания основываются на тех ощущениях, образах восприятия, которые мы получаем в результате непосредственного воздействия объективной действитель­ности на наши органы чувств.

На первых этапах развития человека могли иметь место только элементы абстрактного и обобщенного спо­соба отражения действительности, а чувственно-образный способ отражения действительности долгое время продол­жал оставаться основным и преобладающим. Очевидно также, что возникающие понятия первобытного человека представляли собой отдельные изолированные островки в общей массе чувственно-образного содержания его мыш­ления, между которыми не было какой-либо строгой и однозначной связи. В частности, есть основания считать, что родо-видовые отношения понятий, т. е. отношения понятий по степени обобщенности, возникли на относи­тельно высокой ступени развития человеческого мышле­ния и что у первобытного человека долгое время не было родовых понятий '.

Однако, с другой стороны, не менее существенным яв­ляется и то, что специфически человеческий способ отражения действительности происходит при помощи аб­страктного и обобщенного мышления и что поэтому пери­одизация истории человеческого мышления должна стро­иться на основе учета различных этапов развития форм абстрактного и обобщенного мышления.

Сделанный нами вывод имеет большое значение для решения вопроса о том, в каком отношении находится к материальной языковой оболочке чувственно-образное со­держание и абстрактное содержание мышления, так как признание особой чувственно-образной стадии в разви­тии мышления и языка дает основание утверждать, что на этом этапе развития языка и мышления язык (ма­териальная языковая оболочка) являлся средством осу­ществления чувственно-образного содержания мыш­ления.

Но доказательство положения о том, что не было особой чувственно-образной стадии в развитии мышления и языка, когда мышление якобы целиком и полностью протекало в чувственно-образной форме и язык, следовательно, выра­жал только образы восприятия и представления, еще не снимает следующих вопросов: является ли материальная языковая оболочка на каждом данном этапе развития языка и мышления таким же необходимым средством выражения и осуществления чувственно-образного содер­жания, как и абстрактного содержания? Находится ли чувственно-образное содержание мышления в таком же отношении к материальной языковой оболочке, как и его абстрактное содержание? Эти вопросы возникают не только в связи с тем, что существует точка зрения, со­гласно которой язык на первых этапах своего развития

х Однако это совсем не исключает того, что у первобытных людей существовали понятия типа «дерево вообще» и т. п., т. е. понятия, ко­торые отражали бы такой же широкий круг явлений, как и соответствую­щие понятия современного человека. Все дело заключается в том, что эти понятия не были отдифференцированными внутри себя, т. е. не обнимали какие-либо частные (видовые) понятия и, следовательно, не являлись родовыми в собственном смысле этого слова. выражал только чувственно-образное содержание, но так­же и в связи с тем, что есть такого рода взгляды, согласно которым материальная языковая оболочка является сред­ством осуществления как абстрактного содержания мыш­ления, так и его чувственно-образного содержания на данном-этапе развития мышления и языка. Так, например, Е. В. Шорохова в недавно вышедшей работе пишет: «У че­ловека благодаря появившейся потребности обмена мыс­лями его мысли как в виде конкретных образов объектив­ной действительности,так и в виде понятий получают свою «материальную оболочку» в форме определенного звуко­вого или графического изображения» 1.

В этой связи нередко приходится слышать также, что, например, значение слова тем отличается от понятия, что оно включает в себя еще представление о соответствующем предмете, что слово выражает, оформляет представление о соответствующем предмете.

Так, например, в статье С. А. Фессалоницкого утвер­ждается следующее: «Слово есть нечто, вмещающее в себе сосуществующие смысловое значение, понятия, представ­ления, образы, эмоции и пр. В слове происходят взаимные трансформации смыслового значения в понятия или пред­ставления и наоборот; имеют место и другие взаимопере­ходы» 2. Аналогичной точки  зрения  придерживается Е. М. Галкина-Федорук, которая утверждает, что «слово оформляет, формулирует общее представление или понятие как единицу мышления» 3, и Л. А. Булаховский 4.

Такое отождествление характера отношения к матери­альной языковой оболочке абстрактного содержания и чувственно наглядного содержания нам представляется неправильным. Оно ведет к ошибочному пониманию сущ­ности языка, законов его развития, к ошибочному понима­нию специфики материальной языковой оболочки в плане решения основного вопроса философии о соотношении ма­териального и идеального, одним из аспектов которого, как уже указывалось выше, является проблема о соотноше­нии языка и мышления.

Как уже отмечалось выше, ощущения, образы восприя­тия и представления есть результат непосредственного воз­действия предметов, явлений и их свойств на органы чувств. В отличие от этого, хотя обобщенное и абстрактное мышление оперирует только теми данными о внешней дей­ствительности, которые нам доставляют органы чувств, его результаты в виде понятий, суждений, умозаключений и т. д. являются опосредованными по отношению к той объ­ективной действительности, которую они отражают. Как мы видели, в процессе абстрактного и обобщенного мышле­ния имеют место моменты отхода от непосредственного созерцания действительности, от чувственных образов тех единичных предметов, явлений и свойств, которые во всей своей конкретности и наглядности отражаются органами чувств. Каждое понятие, отражая целую группу предметов, явлений и т. п. в их общих и существенных свойствах, тем самым включает момент отвлечения от индивидуальных свойств, которые присущи каждому предмету, явлению и т. п. этой группы в отдельности. Каждое понятие отража­ет то общее, что само по себе не существует вне конкрет­ных предметов, явлений и т. д., вне совокупности всех тех, в том числе и индивидуальных, свойств, которые присущи каждому отдельному предмету, явлению. Как замечает В. И. Ленин в связи с этим, «общее существует лишь в от­дельном, через отдельное. Всякое отдельное есть (так или иначе) общее. Всякое общее есть (частичка или сторона или сущность) отдельного. Всякое общее лишь приблизи­тельно охватывает все отдельные предметы. Всякое от­дельное неполно входит в общее и т. д. и т. д.» 1. Таким образом, в отличие от чувственных форм отражения дей­ствительности абстрактные и обобщенные формы отраже­ния действительности не связаны непосредственно с пред­метами, явлениями и т. п. объективной действительности, взятыми во всей их конкретности и особенности.

Однако это, конечно, не означает, что абстрактное обоб­щенное мышление не зависит от объективной действитель­ности, от материи, это не означает, что оно приобретает самостоятельное и независимое от этой последней суще­ствование. Содержание абстрактного и обобщенного мышления в конечном итоге является результатом отражения действительности, различных форм движущейся материи, а его связь с объективной действительностью опосредст­вуется при помощи той же материи в виде материальных языковых форм.

Иначе говоря, возможность временного отхода аб­страктного и обобщенного мышления от непосредственно­го созерцания предметов, явлений и т. п. объективной дей­ствительности, взятых во всей их конкретности и особенно­сти, создается только благодаря тому, что оно происходит в неразрывной связи и на основе материальных языковых форм. И только в силу того, что отражение объективной действительности абстрактным и обобщенным мышлени­ем не есть результат такого же непосредственного воздей­ствия ее на человека, 'как это происходит в процессе чувст­венного познания ее, только в силу этого появляется необ­ходимость и создаются условия для возникновения языка.

Это положение о необходимости материальной языко­вой оболочки для осуществления абстрактной и обобщен­ной мысли подчеркивает великий русский физиолог И. М. Сеченов. Без речи, пишет он, «элементы внечувственного мышления, лишенные образа и формы, не имели бы воз­можности фиксироваться в сознании; она придает им объ­ективность, род реальности (конечно, фиктивной), и составляет поэтому основное условие мышления внечувст-венными объектами» '.

Из вышесказанного следует далее, что появление язы­ка становится необходимым только в связи с,возникнове­нием абстрактного и обобщенного способа отражения дей­ствительности, так как чувственно наглядное отражение действительности есть результат непосредственного воз­действия ее на органы чувств — воздействия, протекающе­го как процесс взаимодействия двух материальных сторон:

предметов и явлений объективной действительности и орга­нов чувств человека. Этот способ отражения действитель­ности не включает в себя момента отхода от объективной действительности, что присуще абстрактному и обобщен­ному способу ее отражения. Следовательно, особого чув­ственно-образного этапа в развитии языка не было не толь­ко потому, что мышление человека никогда не происходило всецело в форме образов восприятия и представления, но также и потому, что чувственно наглядный способ отра­жения действительности сам по себе не мог привести к возникновению, языка.

Эти положения о взаимообусловленности возникнове­ния и существования языка, с одной стороны, и абстракт­ного и обобщенного мышления, с другой стороны, нахо­дят свое естественнонаучное подтверждение в учении И. П. Павлова о второй сигнальной системе. «Животные до появления семейства homo sapiens,— пишет И. П. Пав­лов,— сносились с окружающим миром только через непо­средственные впечатления от разнообразных агентов его, действовавшие на разные рецепторные приборы живот­ных и проводимые в соответствующие клетки центральной нервной системы. Эти впечатления были единственными сигналами внешних объектов. У будущего человека появи­лись, развились и чрезвычайно усовершенствовались сиг­налы второй степени, сигналы этих первичных сигналов — в виде слов, произносимых, слышимых и видимых» '.

И. П. Павлов подчеркивает далее, что вторая сигналь­ная система появилась вместе с возникновением человека, в связи с тем, что у него возникли и элементы абстрактно­го и обобщенного мышления. В развивающемся животном мире, пишет И. П. Павлов, на фазе человека произошла чрезвычайная прибавка к механизмам нервной деятельно­сти. «Эта прибавка,— пишет И. П. Павлов,— касается ре­чевой функции, внесшей новый принцип в деятельность больших полушарий. Если наши ощущения и представле­ния, относящиеся к окружающему миру, есть для нас пер­вые сигналы действительности, конкретные сигналы, то речь, специально прежде всего кинэстезические раздраже­ния, идущие в кору от речевых органов, есть вторые сиг­налы, сигналы сигналов. Они представляют собой отвле­чение от действительности и допускают обобщение, что и составляет наше лишнее, специально человеческое, выс­шее мышление...» 2 Эта мысль высказывалась и развива­лась И. П. Павловым неоднократно 3.

Придерживаясь противоположного мнения о характере взаимоотношения мышления и языка, невозможно объяс­нить, почему язык появляется только на той ступени эво­люции животного мира, когда возникает человек, и поче­му не обладают языком, например, человекообразные обезьяны, которые тоже имеют чувственно наглядные обра­зы восприятия и представления.

Только переход первобытных предков человека к труду с неизбежностью должен был привести и привел к воз­никновению элементов абстрактного и обобщенного мыш­ления, а вместе с ним и к возникновению элементов языка, так как абстрактное и обобщенное мышление может осу­ществляться только в материальных языковых формах. Но роль труда в возникновении'языка не ограничивается только этим.

Во-первых, переход к трудовой деятельности создал условия для формирования анатомо-физиологического аппарата звуковой речи, так как только в связи с произо­шедшей дифференциацией функций ног и рук первобыт­ные предки человека перешли к прямохождению, благо­даря чему произошла необходимая для свободных арти­куляций перестройка органов речи.

Во-вторых, труд, обусловив возникновение языка как средства осуществления мысли, вместе с тем обусловил его формирование и как средства общения. Переход к труду и особенно в его коллективных формах не мог не привести к возникновению потребности в общении с целью налаживания совместных трудовых действий.

Продолжая исследование проблемы соотношения язы­ка (материальной языковой оболочки) с абстрактным со­держанием мышления, с одной стороны, и с чувственно-образным, с другой стороны, необходимо, далее, решить еще следующий вопрос: возможно ли вообще непосредст­венное выражение при помощи языка (материальной язы­ковой оболонки) чувственно наглядных образов представ­ления? Очевидно, что все авторы, придерживающиеся рассмотренной выше точки зрения о наглядно образном характере человеческого мышления на начальных этапах его развития, исходят из того положения, что это возмож­но, по крайней мере, в отношении указанных этапов раз­вития мышления и языка. Кроме того, имея в виду мыш­ление и язык современного человека, иногда говорят, на­пример, что со значением слова связывается не только понятие, но и чувственно наглядный образ представления о соответствующем предмете, явлении и т. п. Действи­тельно, в связи с тем или иным словом у человека может появиться чувственно наглядный образ соответствующего предмета. Однако это будет всегда образ конкретного, индивидуального предмета и, что самое главное, при про­изнесении этого слова у каждого из слушающих или го­ворящих будут возникать образы различных предметов, хотя бы и того же рода. Таким образом, чувственно на­глядный образ представления в отличие от понятия не может быть передан непосредственно при помощи языка (слова), вернее, материальной языковой оболочки, одним членом коллектива другому его члену. Иначе говоря, чув­ственно наглядные образы не связаны непосредственно с языком как средством общения. Следовательно, нельзя согласиться как с тем, что при помощи языка (материаль­ной языковой оболочки) могут вообще непосредственно выражаться чувственно наглядные образы, так и, тем бо­лее, с тем, что на первых этапах развития мышления и языка этот последний выражает только чувственно на­глядное содержание. Отсюда, конечно, не следует, что при помощи языка вообще никак нельзя передать то или иное чувственно наглядное содержание. Задача любого писателя, который дает в своем произведении описание того или иного предмета, явления природы или человека, как раз и заключается в том, чтобы у читателя при чтении этого описания возник яркий чувственный образ соответ­ствующего объекта. Однако весьма существенным при этом является то, что этот чувственно наглядный образ возникает у читателя только благодаря и через усвоение того абстрактного содержания, которое передается сло­вами и предложениями соответствующего описания. При помощи языка то или иное чувственно наглядное содер­жание можно выразить только опосредствованно, через абстрактное мыслительное содержание, а не непосредст­венно.

Из вышесказанного вытекают также определенные выводы в плане исследования закономерностей развития языка. Так, например, очевидно, что всякие попытки объ­явить особенности языков современных первобытных на­родов или пережитки в языках более цивилизованных на­родов непосредственно результатом того, что некогда язык выражал только чувственно наглядное содержание, не могут быть признаны состоятельными. Очевидно, что на язык и законы его функционирования и развития непо­средственное влияние оказывает только абстрактное и обобщенное содержание мышления, но не его чувственно-образное содержание.

Итак, язык (элементы языка) возникает вместе с воз­никновением абстрактного и обобщенного мышления (его элементов), как условие его существования и средство его осуществления. В связи с этим далее возникает вопрос, будет ли правильным считать, что в качестве опоры для абстрактного и обобщенного мышления может выступать только звуковой  язык.  Как  известно,  в  работе И. В. Сталина «Марксизм и вопросы языкознания» вы­двигается положение о том, что «звуковой язык или язык слов был всегда единственным языком человеческого об­щества, способным служить полноценным средством об­щения людей» '. В этой работе утверждается далее, что, поскольку глухонемые не обладают звуковым языком, их мысли, которые тоже имеют обобщенный и абстрактный характер, как и мысли нормального человека, «возникают и могут существовать лишь на базе тех образов, восприя­тии, представлений, которые складываются у них в быту о предметах внешнего мира и их отношениях между собой благодаря чувствам зрения, осязания, вкуса, обоняния» 2.

Таким образом, в работе И. В. Сталина утверждается, что: 1) звуковой язык является единственно возможной материальной опорой для абстрактной и обобщенной мысли; 2) поскольку глухонемые лишены звукового язы­ка, их абстрактная и обобщенная мысль опирается на об­разы восприятия и представления.

Разберем эти положения. Известно, что глухонемые имеют язык, но не звуковой, не язык слов, как нор­мальные люди, а ручной язык, язык жестов. Однако И. В. Сталин считает, что язык жестов, ручной язык — «это, собственно, не язык, и даже не суррогат языка, мо­гущий так или'иначе заменить звуковой язык, а вспомо­гательное средство с крайне ограниченными средствами, которым пользуется иногда человек для подчеркивания тех или иных моментов в его речи» 3.

Конечно, не приходится сомневаться в преимуще­ствах звукового языка как средства общения перед руч­ным языком; этот довод, который подтверждается уже са­мим фактом существования звукового языка как средства общения у всех народов мира, уже неоднократно исполь­зовался для доказательства положения о звуковом языке, как первоначальной форме языка вообще. Однако тем не менее остается фактом, что у глухонемых язык жестов выполняет такую же функцию, как звуковой язык у нор­мальных людей. Известно также, что у многих первобыт­ных народов, которые имеют звуковой язык, наряду с этим в некоторые периоды их жизни или в определен­ных условиях он заменяется ручным языком.

Таким образом, язык жестов, ручной язык практиче­ски может выполнять и выполняет в определенных усло­виях те же функции, что и звуковой язык.

Рассматривая этот вопрос с точки зрения учения И. П. Павлова о языке как функции второй сигнальной системы, важно отметить, что, по учению И. П. Павлова, сигналами сигналов у нормальных людей являются не только звуковые раздражения, возникающие при воздей­ствии на органы слуха человека слов, произносимых дру­гим человеком, но и кинэстезические раздражения, иду­щие в кору головного мозга от функционирующих органов речи говорящего, а также зрительные раздражения, воз­никающие при чтении написанных или напечатанных слов. Понятно, что последнего рода сигналы сигналов как функ­ция второй сигнальной системы стали выступать относи­тельно недавно, в связи с возникновением письменности.

Очевидно, что с точки зрения характера механизма второй сигнальной системы в качестве сигнала сигналов могут функционировать и другого рода раздражители. Именно с этим мы имеем дело у глухонемых, у которых сигналами сигналов являются кинэстезические раздраже­ния, идущие от мускулатуры рук и прежде всего пальцев, функционирующих при общении глухонемых друг с дру­гом, а также зрительные раздражения, возникающие при восприятии ручных жестов, при чтении.

Таким образом, материальной опорой для абстракт­ного и обобщенного мышления, средством его осуществле­ния и существования могут быть сигналы сигналов, свя­занные не только со звуковой речью, с языком слов, слышимых или видимых при чтении, но и с ручным языком, языком жестов.

Возникает вопрос, почему же тем не менее у нормаль­ных людей средством осуществления и существования аб­страктного и обобщенного мышления является звуковой язык, а не ручной или какой-либо другой язык? Это объ­ясняется прежде всего тем, что звуковой язык является наиболее удобным средством общения и наиболее гибким и отдифференцированным средством осуществления абст­рактного и обобщенного мышления (не говоря уже о том, что руки заняты в процессе труда), но не ввиду прин­ципиальной невозможности использования в этих функ­циях каких-либо других форм языка.

Идеалисты — языковеды и философы,— утверждая, что мышление может происходить без помощи языка, что язык есть лишь средство выражения мыслей человека, сло­жившихся без помощи языка, в целях его сообщения собе­седнику, обычно указывают, что в чистом виде, без помощи языка, мышление происходит, когда человек думает про себя. Более того, многие из них противопоставляют мыш­ление и язык, рассматривая последний лишь как что-то внешнее по отношению к мышлению.

Эта точка зрения в ее крайнем виде выражена в из­вестном афоризме Шопенгауэра, который писал, что мысли умирают в ту минуту, когда они воплощаются в слова. А. Бергсон писал, что живая мысль несоизмерима с языком, что слова мешают схватыванию истинного смыс­ла понятия.

Противопоставление языка и мышления, полный отрыв языка от мышления положен в основу одного из направлений современного буржуазного языкознания — американского структурализма, или лингвистического ме­ханицизма, возглавляемого Л. Блумфильдом. Поскольку, по мнению Блумфильда, по речи говорящего мы не. мо­жем судить о том, какие психические процессы происхо­дят в это время в его мозгу, и единственно реальным, объ­ективно наблюдаемым фактом в процессе речи является только сама речевая деятельность, которая должна рас­сматриваться лишь как одна из многих форм двигатель­ной активности человека (например, наряду с ходьбой, движениями рук и т. п.), постольку единственным объек­том для языковеда при изучении языка являются его фор­мы, которые нам ничего не могут сказать о выражаемых ими значениях.

Несостоятельность такого рода теорий, противопостав­ляющих и .отрывающих язык от мышления, вполне оче­видна, ибо, как показано выше, язык возникает вместе с возникновением абстрактного и обобщенного мышления как средство его осуществления и существования.

Попытки идеалистического истолкования взаимоотно­шения языка и мышления в современном буржуазном | языкознании идут и по другой линии. Следуя в этом во-| просе за тем направлением философского идеализма, ко-|торое пытается объявить лишенным всякого основания | противопоставление материи и духа, а затем так или иначе сводит материальное к идеальному, психическому, многие современные буржуазные языковеды объявляют психиче­ским как те значения, которые связываются с теми или иными материальными языковыми формами, так и сами эти формы. Таким образом, эти языковеды пытаются до­казать, что мышление, сознание является первичным и что оно якобы не зависит от «грубой» материи.

Эта точка зрения в наиболее общей форме сформули­рована основоположником европейского структурализма Ф. Соссюром, который определял язык как систему знаков, оба элемента которой (значение и форма) «в равной мере психичны». Выдвигая это положение, Ф. Соссюр исходит из явно идеалистической предпосылки о том, что не объ­ект создает точку зрения, а точка зрения создает объект той или иной науки 1. Анализируя в соответствии с этим круговорот речевой деятельности и обнаруживая разно­родность его составляющих компонентов (психическая и физиологическая часть у говорящего индивида, физиче­ская часть — вибрация звуков, идущих ото рта к уху, и т. д.), Соссюр полагает, что к языку могут быть отне­сены только те ассоциации, которые есть в мозгу между смыслом и акустическими образами слов, т. е. так назы­ваемую внутреннюю речь, которой противопоставляется внешняя речевая деятельность индивида, как область, не имеющая никакого отношения к предмету языкознания 2. Только при -таком расчленении речевой деятельности, по мнению Соссюра, может быть удовлетворено то основное требование, которое должно быть предъявлено к объекту науки,—требование однородности объекта изучения'. Вся совокупность речевой деятельности, по мнению Сос­сюра, в силу своей разнородности непознаваема 2. Здесь же источник требования Соссюра изучать язык только «в. себе и для себя», не привлекая для объяснения его фактов и явлений, относящихся к другим областям, как, например, общественные факторы.

Эти положения Соссюра не могут быть приняты со­ветским языкознанием. Язык, будучи средством осущест­вления абстрактной и обобщенной мысли, функционирует как во время мышления про себя, так и в процессе об­щения.

Совокупность актов мышления и актов общения, взя­тых в целом, не является языком. Необходимо различать явление общения и мышления от орудия общения и мыш­ления. К языку может быть отнесена только та совокуп­ность слов и грамматических средств, которые являются общими для членов всего данного коллектива и исполь­зуются ими как средство выражения мысли, но не сами мысли, которые выражаются при помощи их.

Таким образом, язык функционирует в каждой из ча­стей круговорота речевой деятельности, но не совпадает полностью ни с одной из этих частей. Только в этом смысле целесообразно различение языка (средства осу­ществления абстрактной и обобщенной мысли и средства общения) и речи как индивидуального акта мышления про себя и индивидуального акта общения.

В лингвистическом плане изгнание материи из языка Соссюром и его последователями проводится по линии де-материализации фонемы как основного явления матери­альной стороны языка. Определяя роль звуков речи в диф­ференциации значащих элементов языка, мы устанавли­ваем, что: 1) звуки речи разбиваются на ряд групп, выпол­няющих эту функцию; 2) физиологические и акустические различия звуков внутри групп не используются для этой функции. В связи с этим в языкознании и выдвигается понятие фонемы как наименьшей языковой единицы, раздичающей слова и морфемы языка. С точки зрения Сос­сюра и его последователей, фонема есть лишь член противопоставления. Поэтому, например, конечные к в словах лук (овощ) и лук (луга), с их точки зрения, пред­ставляют собой две разные фонемы /сиг, так как оба эти слова противопоставляются друг другу как различные лексические единицы. Таким образом, здесь совершается полный отрыв фонемы от реальных звуков речи.

Развивая идеалистические тенденции учения Ф. Сос­сюра о языке, глава современного датского структурализ­ма Л. Ельмслев полагает, что, во-первых, языковый знак, состоящий из значения и формы его выражения, является идеальной сущностью, которая существует до акта речи, и что, во-вторых, сама объективная действительное гь яв­ляется вторичной по отношению к такому языку.

В этой крайней форме структурализм, как определен­ное направление в языкознании, смыкается с логическим позитивизмом или семантикой, которая, отрицая сущест­вование объективной действительности вне и независимо от нас, признает реально существующим лишь язык, и сводит весь вопрос об истинности наших знаний к согла­сованности предложений языка.

Для доказательства своих положений о психической природе языкового знака как единства значения и формы его выражения, о независимости процесса мышления от материальных языковых форм и о случайном характере связи мышления и внешних материальных форм его вы­ражения в акте речи идеалисты — языковеды и филосо­фы — обычно ссылаются на мышление про себя или на процесс так называемой внутренней речи. По их мнению, когда человек думает про себя, его мышление происходи г в чистом виде, не будучи связанным с материальными языковыми формами его выражения. Этим самым, утверждают они, демонстрируется первичность и незави­симость идеального, психического от грубой материи.

По вопросу о природе внутренней речи встречаются, на наш взгляд, отдельные ошибочные формулировки в ра­ботах советских языковедов. Так, например, А. И. Смир-ницкий, критикуя определение языка, данное Ф. Соссю­ром, пишет:

«...Не «внешняя», т. е. настоящая, звучащая речь, есть форма, в которой «реализуются звукопредставления», соответствующие отдельным словам, а, наоборот, «впутренняя речь» есть такая форма; в которой реальные, фи­зические звучания «заменяются» их представлениями, их отображениями в сознании» *. И далее: «Итак, основной, первичной является связь значения с реальным звучанием слова, а связь значения с «звуковым образом слова» есть лишь отображение в сознании реального физического звучания слова» 2.

Таким образом, точка зрения А. И. Смирницкого по вопросу о природе внутренней речи сводится к следую­щему: 1) внутренняя речь вторична по отношению к внеш­ней речи; 2) материальная языковая форма, реальное звучание слова, в процессе внутренней речи заменяется психическим представлением этого реального звучания. Иначе говоря, А. И. Смирницкий считает, что в процессе внутренней речи значение и форма его выражения пред­ставляют собой психические явления.

А. Чикобава, рассматривая соотношение языка и мыш­ления, пишет: «Мышление не равнозначно речи, но чело­веческое мышление не может обходиться без помощи речи, человеческое мышление в нормальном виде и есть речевое мышление: до воплощения в словах в сознании имеется содержание мысли, но не готовая мысль» 3.

Это положение А. Чикобавы вызывает целый ряд не­доуменных вопросов: как можно отграничить содержание мысли от готовой мысли? если готовая мысль есть содер­жание, выраженное в соответствующей логической фор­ме, то означает ли это утверждение А. Чикобавы, что содержание может существовать и вне логической формы? и т. д. Положение это ошибочно и по своему существу, ибо оно допускает, что процесс мышления на каком-то этапе происходит без помощи языка.

Нельзя согласиться и с утверждением А. И. Смирниц­кого о том, что в процессе внутренней речи мышление связано только с психологическим представлением звуча­ния слова, ибо это означает независимость мышления, пси­хического от материальных языковых форм.

Выше уже отмечалось, что с точки зрения философ­ского материализма первичность материи и вторичность духа проявляется также и в том, что мышление не может осуществляться и существовать вне связи с материаль­ными языковыми формами. Это положение целиком со­храняет свою силу и по отношению к процессу внутренней речи.

Как уже указывалось, с точки зрения учения И. П. Павлова о второй сигнальной системе сигналом сиг­налов являются не только те физиологические раздра­жения, которые идут в мозг от органов слуха при воз­действии на них реального звучания речи, но и те кинэ-стезические раздражения, которые идут в мозг от органов речи. Каждый из этих видов материальных физиоло­гических процессов и выступает в качестве той материаль­ной опоры, в связи с которой только и может происходить процесс мышления. При этом совершенно не обязательно, чтобы процесс мышления происходил одновременно на основе всех этих видов сигналов второй сигнальной си­стемы. Так, естественно, что в процессе внутренней речи, мышления про себя, мы не имеем раздражении, посту­пающих в мозг от органов слуха, что имеет место, когда мы слушаем собеседника. Но, как показывают экспери­ментальные исследования, процесс внутренней речи, мыш­ление про себя, опирается на кинэстезические раздраже­ния, идущие от органов речи. Оказывается, что в процессе внутренней речи соответствующие артикуляции совер­шаются органами речи в скрытом виде так, что обычно они остаются незаметными для наблюдателя и самого субъекта, но фиксируются соответствующими приборами во время опыта.

По вопросу о природе мышления про себя очень инте­ресны наблюдения И. М. Сеченова. Он писал: «Когда ребенок думает, он непременно в то же время говорит. У детей лет пяти дума выражается словами или разгово­ром шепотом, или по крайней мере движениями языка и губ. Это чрезвычайно часто (а может быть и всегда, только в различных степенях) случается и со взрослыми людьми. Я по крайней мере знаю по себе, что моя мысль очень часто сопровождается при закрытом и неподвижном рте немым разговором, т. е. движениями мышц языка в полости рта. Во всех же случаях, когда я хочу фиксиро­вать какую-нибудь мысль преимущественно перед дру­гими, то непременно вышептываю ее. Мне даже кажется, что я никогда не думаю прямо словом, а всегда мышеч­ными ощущениями, сопровождающими мою мысль в фор­ме разговора» '.

Таким образом, процесс внутренней речи связан не только и не столько со «звуковым образом слова», т. е. с психологическим представлением звучания слова, как это утверждает А. И. Смирницкий, сколько с теми кинэ-стезическими, раздражениями, которые идут от скрыто артикулирующих органов речи. Вообще будет правиль­ным считать, что наличие кинэстезических раздражении является непременным условием процесса мышления во всех случаях, т. е. не только когда мы говорим, но и когда мы думаем про себя, читаем, слушаем говорящего 2.

Но Приведенное нами высказывание А. И. См-ирниц-кого содержит правильную мысль о том, что было бы не­правильно рассматривать внутреннюю речь как нечто пер­вичное по отношению к внешней речи. Действительно, если рассматривать внутреннюю и внешнюю речь в плане их исторического соотношения, то очевидно, что первона­чальные акты мышления первобытных предков человека происходили только в плане внешней речи и только впо­следствии по мере развития и утверждения артикуляций органов речи первобытного человека возникла возмож­ность перенесения мышления в план внутренней речи. В частности, для такого предположения дают основания наблюдения над развитием детской речи, а именно: то обстоятельство, что, как отмечает Сеченов, внутренняя речь детей, их мышление про себя до определенного воз­раста происходит на основе активных, внешне выражен­ных артикуляций органов речи.

Невозможность мышления вне материальных форм его осуществления, а вместе с этим полная несостоятельность взглядов на язык как на явление прежде всего психиче­ское в обоих своих компонентах (значении и форме его выражения) со всей очевидностью обнаруживается при па­тологических расстройствах речи. Так, например, установ­лено, что двигательные расстройства речи, т. е. наруше­ние способности к артикуляциям со стороны органов речи и потеря способности различать на слух отдельные слова, неизбежно сопровождаются разладом мыслительной дея­тельности человека.

Патологические случаи показывают, таким образом, что абстрактная и обобщенная мысль возникает и суще­ствует только постольку, поскольку имеет место ее выра­жение в материальных языковых формах, что принци­пиально невозможны такие случаи, когда абстрактное и обобщенное значение существовало бы только в связи с психологическим представлением соответствующей мате­риальной формы ее выражения.

Из положения об органической, неразрывной связи языка и мышления, абстрактной и обобщенной мысли с материальной языковой формой ее существования, было бы неправильно, однако, сделать вывод о том, что то или иное значение может осуществляться только в данной язы­ковой форме, что та или иная материальная языковая форма в своих свойствах как-то отражает связанное с ней значение и обозначаемые этим значением предметы окру­жающей действительности, а потому не может быть свя­зана с каким-либо другим значением. Знакомство с язы­ком показывает, что для такого рода выводов нет никаких оснований. В языке имеется много слов с одинаковым зву­чанием и разным значением (омонимы), с одинаковым зна­чением, но разным звучанием (синонимы), часто изме­няется значение слов при сохранении звучания в одном и том же языке и т. п.

Звучание слова само по себе ничего не может нам ска­зать о характере того значения, которое оно выражает;

в этом смысле связь между значением и материальной звуковой формой его выражения может быть названа произвольной. Очевидно, что с точки зрения учения И. П. Павлова о второй сигнальной системе такая произ­вольность сигнала сигналов — материальной звуковой формы — и создает возможность обобщений и отвлечении, чего, очевидно, не могло бы быть, если бы объекты дейст­вительности сигнализировались нам такими сигналами, которые бы давали зеркальное отражение каждого из них.

Однако этот момент произвольности в связи значения и материальной формы его выражения нельзя абсолютизи­ровать и считать, как это делают некоторые представители структуралистического направления в языкознании, что этим исчерпывается природа связи значения и материаль­ной формы его выражения.

Связь значения слова и материальной формы его вы­ражения общественно обусловлена: каждое новое поколе­ние членов того или иного общества усваивает язык от предшествующего поколения, а не выдумывает новый язык как систему отличных связей значений и материальных форм их выражения.

Конечно, при жизни каждого поколения язык претерпе­вает те или иные изменения, однако все эти изменения обусловлены предшествующим состоянием языка и совер­шаются не по произволу отдельных лиц, а только в том случае, если они общественно необходимы. Говоря о произ­вольности связи значения и материальной формы его вы­ражения, нельзя также понимать это в том смысле, что каждая из этих сторон изменяется и развивается совер­шенно независимо от другой стороны.

Так, например, известно, что процесс развития тех или иных грамматических значений на основе лексических зна­чений тех или иных конкретных слов всегда сопровож­дается изменениями звукового облика этих слов, в резуль­тате которого они становятся более простыми по своему звуковому составу. Иначе говоря, грамматизация значе­ний сопровождается изменениями звуковой формы их вы­ражения.

Известно также, что по мере того как сложные и вооб­ще производные слова теряют свою внутреннюю форму, т. е. когда говорящие перестают осознавать производный характер этих слов, они, как правило, претерпевают изме­нения и в своем звуковом составе (усечения, выпадения звуков, ассимиляции звуков и т. п.).

Таким образом, хотя материальная форма выражения не является зеркальным отражением значения, тем не ме­нее изменения той и другой стороны, пусть даже в весьма общей форме, в какой-то мере являются коррелятив­ными.

Все эти факты обнаруживают полную несостоятель­ность точки зрения структуралистов (Ельмслева и др.), согласно которой совершенно случайным является тот факт, что значение выражается именно звуковой мате­риальной формой, что для этой цели с таким же успехом могут быть использованы другие формы выражения (све­товые сигналы, сигнализация при помощи флажков и т. д.).

Приведенные положения структуралистов не выдержи­вают критики и с точки зрения физиологических основ связи мышления и речи. Мышление во всех случаях проис­ходит в связи с материальной формой его существования (мышление про себя, мышление в процессе речи и т. д.). Этому требованию не удовлетворяют световые сигналы, сигнализация при помощи флажков и т. п., поскольку, на­пример, в процессе мышления про себя мы можем иметь только психические представления этих сигналов. Подоб­ные сигналы играют подсобную роль по отношению к зву­ковому языку. По отношению к нему, а также, возможно, и ручному языку они являются вторичными, поскольку вышеуказанному требованию удовлетворяют именно эти две формы языка.

Авторы: 1379 А Б В Г Д Е З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я

Книги: 1908 А Б В Г Д Е З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я