• 5

Основные ступени формирования речи

Ввиду того что процесс становления человека, длив­шийся около миллиона лет, не представлен памятниками письменности, нет возможности сколько-нибудь достовер­но и точно судить о том, как именно общались между со­бой первобытные люди. Можно говорить только об общей линии или тенденции развития средств звуковой сигнали­зации. Весьма обобщенно, без детализации можно было бы наметить две основные ступени в становлении речи— период, когда еще не существовало членораздельной речи в собственном смысле слова, и период ее появления.

Известно, что членораздельная речь со всеми свойствен­ными ей особенностями, как структурными, так и функ­циональными,— это чрезвычайно сложное явление. Она возникла, разумеется, не сразу, как не сразу возник и сам человек с его подлинно человеческим мышлением. Она явилась результатом длительного развития трудовой дея­тельности первобытного человека, его мышления, все усложняющихся социальных связей, мозга и перифериче­ского речевого аппарата. Вполне логично предположить поэтому, что до возникновения членораздельной речи предки человека общались между собой такой речью, ко­торая не обладала основными признаками членораздель­ности. Косвенным подтверждением этого положения яв­ляется формирование речи у детей, которое начинается с мало дифференцированных звуков и движется по пути все большей их дифференциации. Серьезным доводом в пользу того, что древнейшие предки человека не облада­ли членораздельной речью, являются данные палеоантро­пологии. Строение коры головного мозга и перифериче­ских органов речи древнейших людей — питекантропов и синантропов — не было приспособлено для продуцирова-ния членораздельных звуков. Звуковая речь была доступ­на этим людям лишь в самых начальных ее формах, не связанных с тонкой работой.органов артикуляции '.

Нечленораздельная речь. Нечленораздельная речь — это гакое средство взаимного общения первобытных людей на ранней стадии их развития, для которого, по-ви­димому, было характерным отсутствие системы четко диф­ференцированных, противопоставляемых друг другу звуко­вых единиц языка. В нечленораздельной речи противопо­лагались друг другу не отдельные звуки, выделенные из смысловых единиц в качестве фонем, а целостные комп­лексы звуков, обладающих относительно самостоятель­ным смыслом. Давая примерную характеристику нечле­нораздельной речи с ее фонетической стороны, известный русский языковед Л. В. Щерба писал: «Совершенно есте­ственно думать, что на заре человеческой речи несколько внеязыковых звуковых жестов человека, начинавших упо­требляться с речевыми намерениями, были сложными артикуляциями (комплексами артикуляций — одновре­менных и последовательных) и при своей малочисленности не образовывали системы по своим сходствам и разли­чиям друг с другом, а потому, не разлагаясь на звуковые элементы, противополагались друг другу целиком и явля­лись таким образом «словозвуками», если можно так вы­разиться. Это были «диффузные» или «нечленораздель­ные» звуки, которые были диффузными с биологической точки зрения только в том смысле, что говорящие не уме­ли их дифференцировать, не имея к тому повода» '. Само собой разумеется, что в течение столь длительного перио­да нечленораздельная речь не могла быть одинаковой. Она существенным образом видоизменялась по пути все большего и большего накопления элементов членораз­дельности.

тропы — хотя и имеют в три раза более крупную массу мозга (в сравне­нии с шимпанзе), сохраняют многие особенности антропоморфного типа: малую высоту мозга, больший наклон оси височной доли, боль­ший выступ по медиальной линии в орбитальной части, широкую щель между полушариями мозга, угловатый затылочный полюс, отсутствие определенно выраженной асимметрии, примитивное строение средней лобной борозды и др. Весь этот комплекс указывает на сравнительно малое развитие теменно-височной и фронтальной областей, т. е. участ­ков коры, с которыми преимущественно связаны функции речи и процесс мышления» (Сб. «Происхождение человека и древнее рассе­ление человечества», стр. 245—246).

Видимо, с известной степенью достоверности можно утверждать, что членораздельная речь со всеми свойст­венными ей особенностями могла сложиться лишь у чело­века современного типа строения, т. е. у кроманьонца, а предшествовавшие ему формы становившегося человека, за исключением неандертальца, представлявшего переход­ную ступень к кроманьонцу, общались между собой пре­имущественно нечленораздельной речью—мало диффе­ренцированными звуками и всевозможными жестами. У них имелись, по-видимому, лишь зачатки членораздель­ной речи.

Описывая низшую ступень дикости, Л. Г. Морган в книге «Древнее общество» отмечает, что этот период начался с младенчества человеческой расы и что к этому периоду относится начало членораздельной речи1. При этом в работе Моргана подчеркивается, что переход от языка жестов и несовершенных звуков к членораздельной речи осуществлялся очень медленно. Конспектируя эту работу Моргана, Маркс подчеркивает приведенные мыс­ли 2. Низшая ступень дикости охватывает период от само­го начала очеловечивания обезьяны до неандертальца включительно, т. е. весь период развития первобытного стада. «Реальной гранью между низшей и средней ступе­нями дикости является завершение становления самого вида современного человека (Homo sapiens)»3. Таким образом, низшая ступень дикости охватывает около 800 тысяч лет, в течение которых первобытный человек положил лишь начало членораздельной речи. А до этого начала, которое может быть отнесено, видимо, лишь к не­андертальскому человеку, предки человека общались еще нечленораздельной речью 4. Примитивные формы труда и стадный образ жизни первобытных людей вполне могли обслуживаться именно такой речью.

На начальной ступени развития нечленораздельной речи, по-видимому, еще не было слов, противопоставляе­мых в предложении, а были так называемые «слова-пред­ложения». На более поздней стадии отдельные смысловые комплексы выделились в слова, из которых составлялись предложения. Но слова еще не обладали системой грам­матических форм. Вот тот весьма общий комплекс пример­ных признаков, характеризующих нечленораздельную речь в динамике ее развития на пути к членораздельной речи. О ранних формах нечленораздельной речи возможно говорить, начиная, по-видимому, лишь с питекантропа и уже наверное с синантропа и кончая ранним неандер­тальцем. О речевом общении, следовательно, можно гово­рить лишь применительно к первобытным людям, которые вели стадный образ жизни и умели изготовлять искусст­венные орудия труда. Что же касается австралопитеков, то они представляли собой всего-навсего высших живот­ных, положивших начало очеловечиванию обезьяны, и их средства общения вряд ли целесообразно называть речью. Стадный образ жизни австралопитеков, совместная само­оборона и нападение на животных с целью добывания пищи требовали хотя бы самой элементарной согласован­ности действий, определенного контакта между отдельны­ми членами данного стада, что является необходимым условием успешной деятельности коллектива. Для осу­ществления согласованных действий необходимы были ка­кие-то средства взаимного общения, без которых австра­лопитеки не могли бы не только развиваться, но и сохра­нить свое существование, так как их преимущества перед другими животными заключались не только в их некото­ром умственном превосходстве, но главным образом в их коллективности, а также в том, что они могли использо­вать в качестве орудий готовые предметы: палки, камни, кости и т. п. Исключительно важным, хотя и весьма кос­венным, фактом, позволяющим судить о том, что у авст­ралопитеков были более развитые, чем у антропоидных обезьян, голосовые реакции, является их переход к пере­движению на задних конечностях. Согласно данным ант­ропологии, переход к прямохождению приводил к из­менению структуры голосовых органов, например утол­щению и округлению голосовых связок. У австралопитеков, по-видимому, была не речь, а ее биологические предпосылки или зачатки, выражавшиеся в   таких голосовых реакциях и жестах, которые заключали в себе значение призыва, предупреждения об опасности, побуждение к действию, угрозу и т. п. Поскольку австра­лопитеки обладали более подвижной нижней челюстью, чем антропоидные обезьяны, нет оснований сомневаться в том, что австралопитеки, стоявшие значительно выше антропоидов, обладали и более высоким уровнем разви­тия средств общения. При помощи своего голосового аппарата они могли произносить более разнообразные звуки, чем это могут делать ныне существующие высшие обезьяны.

Стадо австралопитеков в процессе дальнейшей эволю­ции сменилось более совершенным социальным объедине­нием — стадом первобытных людей, которое закономерно сложилось в ходе усовершенствования трудовой деятель­ности, перехода от использования в качестве орудий гото­вых предметов к искусственному изготовлению орудий, обусловившему совершенствование мозга и его отража­тельной функции — сознания. Выделывание орудий и охо­та при их помощи обусловили в свою очередь реорганиза­цию общественных связей людей. Все это противопостави­ло гоминид их животным предкам. Ввиду того что в сферу деятельности первобытного человека включались все но­вые и новые предметы и явления, в силу более активного, целенаправленного и организованного воздействия этих первых людей на внешний мир, расширялось количество впечатлений человека о действительности, увеличивалось количество звуковых комплексов и жестов, при помощи которых первобытные люди могли сообщать о своих впе­чатлениях друг другу. Если у шельских гоминид с их мас­сивной нижней челюстью подвижность частей речевого аппарата была еще очень ограниченной, то уже у людей ашельского времени наблюдаются уменьшенные размеры нижней челюсти, дававшие возможность произносить более дифференцированные звуки. Обращает на себя внимание значительно более сильное, чем у обезьян, развитие у пите­кантропа нижней лобной извилины мозга, где помещается центр речи, «следовательно имеются все основания ду­мать, что питекантроп уже в какой-то мере обладал способностью речи» '. У поздних синантропов по мере оконча­тельного перехода к двуногому хождению, по утвержде­нию В. В. Бунака, в основном закончился цикл преобра­зований голосового аппарата, наметившийся у поздних австралопитековых форм. У синантропов усилилась под­вижность языка и отдельных частей гортани. Все это говорит о том, что голосовые органы функционировали более интенсивно и произносили большее количество звуков, чем это имело место у предшествующих предков человека. Развитие средств общения у первобытных лю­дей шло не только за счет их дальнейшей дифференци­ации, установления более однозначной связи определен­ного звукового комплекса с соответствующим состоянием человека и явлениями окружающей действительности, но и за счет качественной перестройки самого характера общения.

Звуковая сигнализация принимала все более осознан­ный, преднамеренный характер. Звуковое общение превра­тилось в повседневную жизненную необходимость. Посте­пенное включение все большего и большего количества предметов в сферу практической деятельности предков че­ловека, усложнение форм взаимоотношения как с приро­дой, так и между собой, расширение круга хозяйственной жизни — все это обусловливало обогащение звуковых комплексов, требовало все более и более тонкой модуля­ции, нюансировки произносимых звуков с тем, чтобы точ­нее определить, к какому кругу предметов и явлений они относятся, какое состояние организма они выражают, осу­ществления какого вида деятельности с их помощью хотят добиться. Первобытный человек использовал весь комп­лекс средств общения — и звуки, и жесты — не только с целью побудить других членов стада к совершению опреде­ленного действия, но и, видимо, сообщал о своих впечатле­ниях о действительности. При помощи звуков и жестов предок человека на стадии синантропа сообщал другим то, что он получал в процессе непосредственного восприятия. Содержанием его сообщения были восприятия и представ­ления об окружающем мире. Абстрактного мышления на этой стадии еще не существовало.

Взаимное речевое общение первобытных людей на ста­дии питекантропа и синантропа было непосредственно включено в производственный процесс. Люди общались, трудясь. Речевая деятельность, по-видимому, еще не полу­чила относительно самостоятельного характера, хотя го-миниды, по всей вероятности, умели уже осуществлять элементарные связи между различными звуковыми ком­плексами по все более строго определенным правилам, последовательно выражая связи своих впечатлений об окружающем мире.

Возможные пути использования жестов на стадии не­членораздельной речи. Большинство ученых так или ина­че склонялось прежде и склоняется теперь к тому, что же­сты играли огромную роль в общении первобытных людей. Ошибкой было бы думать, что общение с помощью жестов составляло какую-то особую стадию в развитии речи. Об­щение при помощи жестов составляло не стадию, а было включено необходимым составным компонентом в звуко­вое общение. Сами по себе трудовые операции, осу­ществляемые членами первобытного стада людей в усло­виях довольно уже спаянного коллектива, являясь формой реализации мысли, вместе с тем служили непреднамерен­ной формой общения, выполняя роль или объекта подра­жания со стороны других членов стада, особенно молодо­го поколения, учившегося выполнению этих операций у более старших, или 'служили предметом контроля со сторо­ны, например, вожака, или просто объектом восприятия, дающим возможность знать о замысле человека, выпол­няющим эту операцию и тем самым служившим ориенти­рующим фактором для других членов стада. Трудовые движения могли выполнять роль общения не только не­преднамеренно, но и осознанно, когда, скажем, необхо­димо было показать другому, как нужно осуществлять данную операцию, например при отделке орудия из камня.

В определенных ситуациях жизни первобытного кол­лектива людей некоторые трудовые движения начинали выполнять как бы двойную функцию: непосредственно тру­довую, направленную на достижение конкретной цели, и опосредованно коммуникативную, направленную на показ и последующее побуждение другого или других членов коллектива к осуществлению данного действия '. Возникновение и дальнейшее расхождение функций не­которых трудовых движений неизбежно вело к тому, что движения, выполняющие функцию преднамеренной ком­муникации, начинали постепенно приобретать иную струк­туру, носить все более редуцированный, неполный харак­тер, являясь лишь эскизной, схематической имитацией реального трудового процесса, лишь его символическим изображением. Жест, эскизно изображающий ту или иную трудовую операцию, становился преднамеренно по­даваемым сигналом, картинно обозначающим эту опера­цию и тем самым сообщающим о ней, побуждающим других к ее осуществлению или выражающим желание осуществить данное действие самим сигнализирующим субъектом. Естественно возникавшая связь между изобра­зительным жестом и выражаемым им действием или предметом являлась первоначально настолько нагляд­ной и простой, что она оказывалась легко доступной и понятной для примитивно мыслящего первобытного че­ловека.

При помощи постепенно усложняющихся изобразитель­ных жестов, получавших все более и более обобщающий характер, первобытные люди могли сообщать свои мысли о форме предметов, их объеме, количестве, месте, внешних связях предметов между собой, о характере деятельности своей и других членов стада, об уже совершенных дейст­виях и тех, которые совершаются в данный момент вре­мени, а также о предполагаемых быть совершенными в будущем и т. п.

Приемы первоначального мышления представляли со­бой непосредственное воспроизведение характера воздей­ствия человека на предметы реального мира. Движения рук, при помощи которых осуществлялись сами трудовые операции, неизбежно являлись материальным средством выражения их мысленного воспроизведения в мозгу. Ра­бота мышления была настолько тесно связана с работой рук, что мозг посылал импульсы в мышцы рук не только в момент отправления трудовых операций, но и в момент их мысленного воспроизведения с целью сообщить свои мысли другим. И не случайно поэтому мозговые центры печи ныне регулирующие движение мышЦ речевого аппа­рата' расположены в непосредственной близости к цент­рам,'регулирующим движение рук. При этом ведущий центр речи, обычно расположенный в левом полушарии мозга, связан с центром именно правой руки. У людей с ведущей левой рукой (левшей), центр которой находится в правом полушарии, ведущий центр речи перемещен в правое полушарие, т. е. к центру ведущей руки. Эта ана­томически фиксированная связь, сложившаяся в ходе фи­зической эволюции человека, является дополнительным аргументом в пользу того, как тесно связаны между собой труд, мышление и речь. В качестве подтверждения того положения, что жесты играли весьма важную роль во взаимном общении людей в первобытном стаде, обычно ссылаются на этнографические материалы. И действи­тельно, этот материал проливает некоторый свет на этот вопрос, хотя его применение нуждается в некоторых оговорках.

Нельзя не считаться с тем фактом, что жесты широко применялись среди в прошлом отсталых народностей (австралийцы, североамериканские индейцы и т. п.), на что имеются многочисленные указания со стороны этно­графов '. Леви-Брюль отмечает, что племя диэри, кроме звукового языка, имеет еще богатый язык знаков. Для всех животных, для всех туземцев, мужчин и женщин, для неба, земли, ходьбы, верховой езды, прыгания, летания, плавания, еды, питья, для сотен других предме­тов и действий имеются свои особые знаки, так что эти туземцы могут разговаривать, не произнося ни одного

ния, воздействующие на предмет труда, тем самым выполняют и фун­кцию воздействия на других людей, участников коллективного произ­водства» (Л. Н. Леонтьев, Очерк развития психики, 1947, стр. 95). 'И.1 Так, например, описывая формы общения одного из австралий­ских племен, Леви-Брюль отмечает, что при помощи жестов предста­вители этих племен «воспроизводят либо позы и положения, либо при­вычные движения существ, четвероногих, птиц, рыб и т. д., либо дви­жения, применяющиеся для их ловли, для использования или изго­товления какого-нибудь предмета и т. д. Например, для обозначения дикобраза, его своеобразного способа рыть землю и отбрасывать ее в сторону, его колючек, его манеры поднимать свои небольшие уши применяются движения рук, точно описывающие эти движения. Для обозначения воды... показывают, как пьет туземец, лакая воду, на­бранную в. горсть. Для обозначения ожерелья рукам придают такое положение, как будто они обнимают шею и замыкаются сзади. Оружие До мелочности описывается жестами, подобными тем движениям, ко­торые проделываются, когда им пользуются» слова '. Жесты используются туземцами главным обра­зом для уточнения смысла слов и выражений. Так, на од­ном из наречий в прошлом отсталых народов mi ne» оз­начает «я это делаю» или «ты это делаешь», смотря по жесту, каким сопровождает эти слова говорящий12. В то время, когда язык находился в процессе формирования, смысл звуков в значительной степени зависел от сопро­вождавших их жестов.

Конспектируя книгу Льюиса Г. Моргана «Древнее об­щество», К. Маркс специально подчеркивает, видимо как наиболее важные, следующие мысли Моргана: «Люди, когда они еще не знали огня, не обладали членораздельной речью и не имели искусственных орудий... зависели... от дикорастущих плодов земли. Медленно, почти незаметно они подвигались вперед в период дикости: от языка жестов и несовершенных звуков к членораздельной речи...»3. Могут сказать, что эти мысли не есть мысли Маркса, а переложение мыслей Моргана. На это можно было бы за­метить следующее. Морган является крупнейшим автори­тетом в вопросах первобытной истории. Он имел в своем распоряжении колоссальное количество фактов и личных наблюдений над жизнью и бытом североамериканских индейцев. Поэтому высказывания Моргана заслуживают особого внимания. Известно, что Маркс, конспектируя ра­боту Моргана, помечал те места и особо оговаривал их, если он не был согласен с последним. Это место излагается Марксом без критики и при этом особо под­черкивается.

Ссылка на авторитет не есть доказательство. И мы приводим это место из конспекта Маркса не как доказа­тельство того, что язык жестов играл важную роль в об­щении первобытного человека, а как иллюстрацию того, что крупные авторитеты науки придерживались этого мнения.

Членораздельная речь. Предположительно можно ду­мать, что развитие нечленораздельной речи завершается, как уже сказано, на той стадии антропогенеза, которая представлена неандертальцами, которые в общей цепи антропогенеза занимают промежуточное положение между синантропом и человеком современного типа строения

кроманьонцем. По своему духовному развитию неандер­тальцы стоят значительно выше синантропа, что является результатом сравнительно высокого уровня развития его общественно-трудовой деятельности. Многообразие форм и сравнительно высокий уровень трудовой деятельности, совершенствование технических навыков, включение в сферу своей практической деятельности большого числа предметов, усложнение взаимосвязей между членами об­щественного коллектива, зарождение разделения труда между мужчиной и женщиной и, наконец, неуклонное раз­витие по пути дальнейшего совершенствования мышле-ция — все это закономерно обусловливало дальнейшее развитие и обогащение средств общения, необходимых для налаживания согласованной и упорядоченной совместной деятельности общественного коллектива неандертальцев.

Речевая деятельность неандертальца начинала, по всей вероятности, постепенно высвобождаться от непосредст­венной связи с предметами, являвшимися объектом обще­ния, и стала приобретать относительно самостоятельный характер. Это значит, что люди могли общаться не только о предметах, находившихся в непосредственном поле их зрения, но и об отсутствующих предметах. Относительно самостоятельный характер речевой деятельности создавал предпосылки для развития обобщающей роли звуковых комплексов. В речи неандертальца, по-видимому, начи­нали постепенно складываться элементы членораздель­ности, хотя в целом эта речь еще не обладала качеством членораздельности, о чем свидетельствуют и палеоантро-пологические данные. В строении его мозга отмечается сравнительно слабое развитие теменно-височной области, непосредственно связанной с речевой функцией.

Зародыши членораздельной речи, видимо, получили свое дальнейшее развитие у кроманьонца раннего периода позднего палеолита, фиксированного памятниками оринь-якской культуры. На последующих этапах своего разви­тия — солютрейской, мадленской и азильской культур — членораздельная речь получила свое окончательное оформ­ление.

^Решающим критерием, позволяющим с некоторой до­лей достоверности судить о том, что членораздельная речь со всеми свойственными ей признаками могла оформиться именно у кроманьонца, являются, прежде всего, характер его трудовой деятельности и вытекающие из нее формы взаимоотношения людей в обществе и уровень мыслитель­ной деятельности. В этой связи представляется крайне не­обходимым особо подчеркнуть роль разделения труда в формировании членораздельной речи. В условиях, когда конечная цель трудовой деятельности одного человека — удовлетворение потребности — оказалась опосредованной целой цепью различных видов деятельности других людей, согласованность между людьми приобрела довольно слож­ные формы. Круг предметов, включенных в трудовую дея­тельность, оказался довольно большим и более или менее строго фиксированным. Членораздельная речь могла сфор­мироваться на таком уровне развития человека, когда мышление стало приобретать относительно самостоятель­ный характер. Об опосредствованном характере мышления кроманьонца свидетельствуют многие факты: высокий уровень развития техники изготовления орудий производ­ства, орудий добывания средств к жизни. Если орудия неандертальца и тем более синантропа служили главным образом для непосредственного употребления, то у кро­маньонца появляются инструменты, т. е. орудия для про­изводства орудий. Таким образом закладываются основы производства средств производства. У кроманьонца полу­чает довольно широкое развитие искусство — настенные изображения самых разнообразных животных, человека, хижин, статуэтки из кости и т. п., знаменующие собой переворот именно в способах общения людей,— возникно­вение зачатков письменной речи. Все эти виды производ­ственного и художественного творчества, выросшие из по­требностей хозяйственной жизни, находятся в большом удалении от непосредственных целей удовлетворения ма­териальных потребностей первобытного человека. Формой реализации отвлеченного мышления могла быть только членораздельная речь, которая вместе с тем служила сред­ством обозначения довольно дифференцированных поня­тий. Дифференцированные орудия труда также являются одним из важных критериев в определении периода фор­мирования членораздельной речи.

Далее, членораздельная речь могла сложиться в усло­виях образования сравнительно сложных форм обществен­ной жизни, требовавшей глубокого, многостороннего и дифференцированного контакта членов этого общества между собой и определившей выделение общения из не­посредственного процесса производства в относительно ямостоятельную деятельность, опосредствованным путем связанную с производством, разумеется, не исключавшей и прямую связь общения с производственной деятель­ностью. Многочисленный археологический материал убе­дительно показывает, что переход от весьма еще примитив­ного состояния, характеризующего ступень неандертальца, к позднему палеолиту, т. е. кроманьонцу, связан с глубо­ким преобразованием внутренней структуры первобытного общества, с образованием первобытно-общинного строя, с образованием рода и довольно сложных родовых связей. Планомерная организация труда, более многогранная пере­дача умений и знаний от поколения к поколению, установ­ление более опосредствованных приемов управления чле­нами коллектива и контроля за их деятельностью — все это могло осуществляться только при помощи довольно раз­витой членораздельной речи. Об оформлении членораз­дельной речи именно на стадии кроманьонца говорят и его анатомофизиологические особенности, прежде всего строе­ние мозга, а также периферического речевого аппарата. Строение переднего отдела лобных долей у кроманьонца более совершенно, чем у неандертальца; у него резче вы­ражены передние ветви сильвиевой борозды. Передняя ветвь нижней лобной борозды, имеющая прямое отноше­ние к членораздельной речевой деятельности, лучше раз­вита именно у кроманьонца. Как показали клинические наблюдения, повреждение или экстирпация именно перед­них отделов лобных долей в числе других симптомов свя­зано с расстройством отвлеченного мышления и символи­ческой апроксией, т. е. нарушением операций с символами.

Членораздельная речевая деятельность требует исклю­чительно большой скорости движения нижней челюсти. Такая быстрая работа нижней челюсти может успешно осуществляться менее массивной мускулатурой, обладаю­щей сравнительно небольшой инерцией. Постепенная ре­дукция жевательных мышц, выполняющих и речевую функцию,— весьма существенное органическое условие для развития членораздельной речи. Величина нижней челюсти находится в пропорциональной зависимости от величины жевательных мышц. Поэтому сравнительное изучение строения нижней челюсти у ископаемых людей имеет боль­шое значение для выяснения этапов развития речевой Функции. Как показали антропологические исследования °. В. Бунака, жевательные мышцы кроманьонца, выполняющие и речевую функцию, получили достаточную редук­цию для того, чтобы осуществлять быстрое движение ниж­ней челюсти и в количестве, необходимом для продуциро-вания именно членораздельных звуков.

Развитие способности к произношению членораздель­ных звуков было связано также с постепенным укороче­нием ротовой полости, опущением гортани, более четким разделением ротового и носового резонаторов, дифферен-цировкой отдельных гортанных мускулов, уплотнением свободного края голосовых связок. Такого рода измене­ния, как показывают палеоантропологические данные, имели место именно у кроманьонца и отсутствовали у бо­лее древних людей !.

Говоря о природе членораздельной речи, следует прежде всего иметь в виду, что членораздельность речи не есть нечто неизменное. Она претерпевает в процессе раз­вития речи в целом существенные сдвиги. Членораздель­ность речи современного человека существенным образом отличается от членораздельности речи человека позднего палеолита. И тем не менее в различных уровнях развития членораздельной речи имеются какие-то общие стержне­вые черты, отличающие ее в целом от нечленораздельной речи человека более раннего периода его становления.

Характеризуя речь кроманьонца как уже в основе своей членораздельную, мы предположительно имеем в виду сле­дующие ее характерные особенности: наличие дифферен­цированной звуковой системы, словарного состава и грам­матического строя.

Членораздельная речь немыслима без наличия хотя бы элементарно обобщенных в материальном и функциональ­ном отношениях единиц звуковой материи языка, звуковых типов или фонем, из которых строятся и при помощи ко­торых различаются структурно более сложные смысловые единицы речи — слова. Бесспорно, что человек на самых яних стадиях антропогенеза не имел и не мог иметь вы-"ботанной звуковой системы, системы фонем. Фонетичеяй слух мог оформиться только у кроманьонца, который, °о видимому, оказывался в состоянии дифференцировать своим слуховым анализатором отдельные звуковые еди­ницы в общем комплексе звуков и обобщенно воспри­нимать различные разновидности этих звуков. Одновре­менно с развитием слуховой дифференциации шел процесс совершенствования речедвигательной дифференцировки и синтеза различных движений мышц речевого аппарата в обобщенные движения, которые лежали в основе проду-цирования соответствующих членораздельных звуков. Происходил постепенный процесс выкристаллизовывания определенных устойчивых фонетических единиц, которые становились носителями определенных функциональных отношений в системе речи. Фонемы на начальной ступени формирования членораздельной речи были, по-видимому, структурно менее дифференцированными, чем в современ­ных языках.

Членораздельная речь —- это прежде всего словесная речь. Она построена из предложений и выражает четко дифференцированные понятия и суждения. На уровне не­членораздельной речи не было не только фонем, но и более или менее четкого дифференцированного словарного со­става. Диффузные звуковые комплексы, при помощи кото­рых общались питекантропы и синантропы, ни с точки зре­ния структурной, ни смысловой, ни функциональной не могут быть названы словами. В структурном отношении они, видимо, представляли собой мало фиксированные, повторяющиеся с разной силой и вариацией, переходящие друг в друга звуковые комплексы. В смысловом отноше­нии они, вероятно, представляли собой средства выраже­ния не отвлеченных понятий, отражающих четко очер­ченные группы однородных предметов, явлений, дейст­вий и т. п., а целые, еще диффузные комплексы мыслей, чувств, побуждений; такого рода звуковые комплексы вряд ли могли служить средством обозначения класса од­нородных предметов, а соотносились с тем или иным ти­пом конкретной, чувственно воспринимаемой ситуации, включавшей в себя сложный комплекс разнородных пред­метов и явлений. На стадии нечленораздельной речи не было и не могло быть ни отдифференцированных в структурно-смысловом отношении слов, ни, следовательно, от­влеченных понятий.

В литературе, посвященной проблеме происхождения языка, неоднократно высказывалась мысль о том, что на­чальная речь состояла из отдельных неизменяемых слов, обладавших многими значениями. Этой точки зрения при­держивается, например, В. В. Бунак.

Согласно его концепции, развитие речи прошло две основные стадии: начальную стадию изолированных слов, соответствующую стадии отдельных не связанных между собой понятий, и вторую стадию связных слов в форме двухсловного синтагма, соответствующую стадии связных понятий в мысли. Характ&ризуя начальную стадию разви­тия речи, В. В. Бунак отмечает, что ей были свойственны односложные неизменяющиеся не связанные друг с другом многозначные слова. В подтверждение этой подкупающей своей простотой и ясностью точки зрения обычно приво­дятся примеры из начальных этапов развития речи у ре­бенка. Действительно, развитие детской речи осуществ­ляется таким образом, что сначала дети усваивают от­дельные слова, которые выполняют в их общении роль предложений, а затем они научаются связывать слова в простые, двусловные предложения. Но означает ли это, что развитие речи и у первобытного человека происходило аналогичным образом? Нет, по-видимому, не означает. Развитие речи у детей происходит в принципиально иных условиях, коренным образом отличающихся от тех усло­вий, в которых происходил процесс формирования речи у первобытного человека.

Ребенок не создает, а усваивает готовую речь взрослых, с ее готовыми исторически сложившимися формами. Первобытный человек стихийно создавал свою речь. Ребе­нок раннего возраста (примерно в начале второго года жизни) усваивает речь взрослых и пользуется ею не в условиях трудовой деятельности, а в неизмеримо более легких условиях ухода за ним взрослых, в условиях заботы о нем. В нормальных условиях жизни и развития годова­лого ребенка каждый его звук, мимика, движение обра­щают на себя внимание взрослых, которые удовлетворяют его детские потребности, закрепляя соответствующие при­митивные звуки, слова за определенными предметами, действиями и т. п.

Нервно-мозговые и периферические механизмы речевой ятельности ребенка существенным образом отличаются таковых у первобытного человека на ранней стадии его развития. Поэтому основания, с помощью которых дока­зывается тезис о первичности изолированных слов, т. е. апелляцию к детской речи, следует отклонить, как непри­емлемые в данном отношении. Этой аналогией в истории науки очень часто злоупотребляют, создавая 'обманчивую видимость обоснованного фактами решения вопроса, в дей­ствительности же оставляя вопрос не только нерешенным, но еще более запутанным. Подобная аналогия вредна тем что она отвлекает внимание исследователя от по­исков плодотворных 'путей решения вопроса, толкая мысль на соблазнительный путь наименьшего сопротив­ления.

Изолированность отдельных слов рассматривается в работе В. В. Бунака как наиболее существенный признак при характеристике начальной ступени развития речи. Совершенно неясно, что следует понимать под изолирован­ностью первичных слов. Если даже согласиться на ми­нуту с беспредельно расширительным толкованием тер­мина «слово», понимая под ним и начальные, диффузные звуковые комплексы, то и при этом условии нельзя при­знать их изолированность. Говоря о первой стадии разви­тия речи, В. В. Бунак имеет в виду непосредственного предшественника кроманьонца — неандертальского чело­века, который обладал сравнительно высоким уровнем развития мышления, сложными формами трудовой дея­тельности, зачатками искусства и т. п. Не может быть никакого сомнения в том, что неандертальцы пользовались в своем общении не изолированными, не какими-то одно­актными голосовыми реакциями, вроде тех, которыми пользуются обезьяцы, сигнализирующие звуком «о-о-у...» опасность, звуком «мля-мля-мля...» удовлетворение и т. п., а сравнительно сложной системой взаимосвязанных звуко­вых комплексов. С их помощью они выражали не изоли­рованные понятия, которых вообще не существовало ни на одном уровне развития мышления, а какие-то прими­тивные связи представлений, комплексы чувств. Разви­тие мышления и речи, по-видимому, происходило не таким образом, что сначала существовали отдельные, не связан­ные друг с другом понятия, которые выражались отдель­ными, не связанными друг с другом словами, а потом, на следующей ступени, стали образовываться связи между двумя понятиями и выражаться в сочетании двух слов. Думать так — значит допускать упрощение и механицизм в трактовке вопроса развития мышления и языка.

Реальный процесс развития мышления и речи проис­ходил, видимо, значительно сложнее. На уровне нечлено­раздельной речи конкретное, наглядно-образное содержа­ние мысли, включавшей в себя какой-то комплекс пред­ставлений и восприятии объекта действия, средств, необ­ходимых для достижения объекта, цели действия и т. п., выражалось ещенедифформированным или мало диффор-' мированным комплексом взаимосвязанных звуков. Голо­совая реакция не ограничивалась какими-то изолирован­ными друг от друга во времени отдельными актами, а пред­ставляла собой, хотя и примитивную, очень короткую, цепь взаимной сигнализации. Каждое звено этой цепи, видимо, имело свой относительно самостоятельный смысл. Анализ и синтез в мыслительно-речевой деятельности проходили в своем поступательном развитии различные стадии, или ступени. В период, непосредственно предшествовавший возникновению членораздельной речи, говорящий уже об­ладал способностью синтезировать, связывать между со­бой отдельные мысли в простой комплекс мыслей и, соот­ветственно, отдельные звуковые комплексы в простую цепь этих комплексов. Слушающий обладал способностью вы­членять из общего сочетания звуковых комплексов от­дельные его звенья, выражавшие относительно самостоя­тельный смысл. Изолированные, как бы одноактные, голо­совые реакции, видимо, имели место. Но они выполняли лишь элементарные функции призыва, побуждения, уг­розы и т. п., которые не играли решающей роли в системе уже довольно сложных форм взаимоотношений первобыт­ных людей между собой. Взаимоотношения неандерталь­цев были настолько многообразными, что они не могли довольствоваться только такого рода одноактной сигна­лизацией.

На стадии членораздельной речи аналитико-синтетиче-ская деятельность мозга человека претерпела существен­ные изменения. Кроманьонец, по-видимому, уже обладал способностью вычленять из общего контекста речи не только те звенья, которые являлись начальными предло­жениями, но и составляющие предложения компоненты —• слова и, соответственно, не только мысли, но и составляющие мысль компоненты — понятия. Обладая способностью анализировать в процессе восприятия речи, кромань­онец вместе с тем мог осуществлять в своем речевом вос-поиятии и синтез, объединение. Можно предположительно думать, что он осознавал расчлененное как целое, а це-

' — как внутренне дифференцированное, состоящее из частей. Научившись в ходе длительного развития осуще­ствлять сложный анализ и синтез в процессе восприятия речи он одновременно научился осуществлять сложный анализ и синтез в процессе выражения своей мысли, об­разуя из отдельных компонентов мысли и звуков сложные мыслительно-речевые единства — предложения, контекст. На уровне ранних ступеней нечленораздельной речи кон­кретное содержание мысли выражалось целым, нерасчле­ненным, звуковым комплексом, каждый из компонентов которого не выделялся ни в сознании говорящего, ни в сознании слушающего как часть целого, так как части этого диффузного целого не обладали самостоятельным смыслом. На более высоком уровне нечленораздельной речи, непосредственно предшествовавшем членораздель­ной речи и уже по существу заключавшем в себе моменты членораздельной речи, и говорящий и слушающий выде­ляли из целого комплекса звуков отдельные его компо­ненты, послужившие прототипами предложений.

Слово — это не начало нечленораздельной речи, а итог формирования членораздельной речи, продукт мно­гих тысяч лет развития человеческого общества. Дело в том, что реальной единицей в живой речи является не сло­во, а предложение. Мы говорим не словами, а предложе­ниями, состоящими из слов. Человек первоначально выра­жал какой-то комплекс мыслей, и он мог это делать только при помощи какого-то комплекса звуков. В противополож­ность альтернативной постановке вопроса: или слово пред­шествует предложению или предложение — слову, во­прос, как нам думается, должен быть поставлен совсем по-иному: и слово и предложение возникли одновременно. Слово и предложение взаимно предполагаются и обуслов­ливаются. Их соотношение есть соотношение части и це­лого, в котором целое составляется не из преднайденных и существующих в готовом виде частей, а таких частей, которые получены в результате разложения целого. Сло-бо и предложение не даны, а возникают путем развития. и это возникновение происходит таким образом, что вместе с целым развиваются и части, а вместе с частями развивается и целое. Основная линия этого развития ведет от нерасчлененных или мало расчлененных образований к вычлененным, более или менее однозначным составным частям, которые обозначают понятия; их можно было соединять по все более строго определенным пра­вилам.

Есть все основания думать, что исторически возник­шие слова первоначально были неизменяемыми. Они не имели никаких формальных показателей: ни рода, ни чи­сла, ни падежа, ни лица, ни части речи. Первоначальные слова не были системой форм. Каждое слово обладало однозначной материальной формой. Тогда не было раз­личных форм одного и того же слова, а были различные формы различных слов. Это состояние речи пережиточно и уже в переосмысленном виде сохранялось у некоторых отсталых народов. Так, в языках североамериканских ин­дейцев имеет место еще слитное восприятие некоторых форм. Одна и та же форма может служить и именем, и глаголом, и прилагательным, выражая те понятия, кото­рые в развитых языках оформляются в соответствующие грамматические категории. Отсутствие у слов формаль­ных грамматических показателей еще не означало, что они обладали диффузными лексическими значениями. Раз­витие сознания кроманьонца достигло уже такой ступени, что он превосходно вычленял признаки предметов от са­мих предметов, дифференцировал предметы и. действия и т. п. В соответствии с содержанием понятий, отражав­шим различные классы предметов и их свойств, слова группировались по их значению в различные разряды. На ранней ступени развития речи слова были теснейшим образом включены не только в контекст других слов, но, что крайне существенно для того периода развития чело­века, и в контекст реальной деятельности, в котором кон­кретный смысл слова определялся всей совокупностью чувственно воспринимаемых фактов. Абстрактная много­значность изолированного слова компенсировалась кон­кретной однозначностью слова, включенного в контекст реальной жизни. Пока процесс взаимного общения людей был непосредственно включен в реальный процесс их практической деятельности, люди были в состоянии при помощи сравнительно небольшого количества слов выражать довольно широкий круг своих представлений и по-1ятий. На этой ступени своего развития они не испыты-яачи особых неудобств от того, что слова обладали боль­шой многозначностью и что они не имели грамматических

форм.

Дело существенным образом стало изменяться в связи

с тем, что процесс общения людей начинал постепенно вы­деляться из реального процесса практической деятельно­сти и приобретать относительно самостоятельный харак­тер, разумеется, не исключающий и непосредственной свя­зи процесса общения и трудовой деятельности, общения о предметах, находившихся в поле зрения общающихся. В этих специфических условиях отхода от «вещественной грамматики» видимых фактов возникла настоятельная необходимость в грамматике языка.

Весьма показательно, что когда мы думаем про себя и оказываемся как бы в курсе того круга предметов и яв­лений, на которые направлена наша мысль, то мы далеко не всегда прибегаем к помощи всех грамматических форм и часто мыслим при помощи слов без их полного грамма­тического оформления. Общность реального контекста жизни людей обеспечивает возможность понимания текста телеграмм, в которых обычно освобождают речь от неко­торых грамматических форм.

Это крайне отдаленная аналогия приведена нами не в качестве основания для доказательства бесспорности вы­сказанной выше мысли, а лишь для уяснения колоссаль­ной роли реального контекста в процессе общения людей, для убеждения в правдоподобности подобного предполо­жения.

Жизненная необходимость в иных средствах уточне­ний смысла корней слов, из которых образовывались про­стейшие предложения путем простого последовательного рядополагания неизменяемых слов, обусловила возникно­вение грамматического строя языка, который сложился и получил свою фиксированную форму выявления .в древ­нейших письменных памятниках вместе с оформлением от­влеченного, подлинно человеческого мышления.

Формирование фонематического строя языка, образо­вание словарного состава и простейших способов сочета­ния слов в предложении не завершают собой развития членораздельной речи, а являются лишь одним из необходимых этапов этого чрезвычайно сложного исторического процесса.

Членораздельная речь в полном смысле этого слова складывается лишь с образованием грамматического строя языка.

На первоначальной ступени развития членораздельной речи слова имели лишь вещественное, предметное значе­ние. Они обладали только лексическими значениями. Язык на этой ступени своего развития, по-видимому, не располагал грамматическими значениями и, соответствен­но, грамматическими формами. Тогда не было ни приста­вок, ни предлогов, ни союзов, ни суффиксов, ни окон­чаний.

Основной грамматической формой речи того периода был, по-видимому, лишь порядок слов, стихийно склады­вающиеся правила сочетания слов в предложении, непо­средственно отражающие логику связи реальных фактов как в пространстве, так и во времени.

В условиях, когда общение стало осуществляться в от­сутствие предметов общения, без словообразующих и сло-воизменяющих морфем становилось более затруднитель­ным выражать мысли о предметах, обладающих многими качествами и свойствами, находящихся в сложной систе­ме взаимоотношений между собой. В процессе построения предложений некоторые слова начинали выполнять как бы двойную функцию: они сохраняли свое лексическое значение и наравне с другими словами выполняли в по­строении предложений знаменательную роль, и вместе с тем они начинали принимать на себя вспомогательную функцию служить средством уточнения и конкретизации значения других слов, средством связи одних слов с дру­гими и т. п.

Такую роль могли выполнять те корневые слова, лек­сическое значение которых выражало наиболее общие для огромного количества предметов и явлений свойства и от­ношения. В результате длительной абстрагирующей рабо­ты мышления люди научились вычленять и синтезировать в соответствующих понятиях, например, пространственные отношения предметов, количественные отношения и т. п. Слова, выражавшие такого рода наиболее общие отноше­ния, оказались пригодными для сочетания их с другими корнями слов. Функционирование таких слов в этой спе­цифической роли постепенно приводило к утрате ими састоятельного лексического значения и закреплению за м0   только грамматических значений. Происходил дли-

пьный закономерный процесс грамматизации некоторых ^ксических единиц. Этот процесс, имеющий своим исто­ком глубокую древность, период позднего палеолита, со­храняет свою силу и до настоящего времени. Например, в истории русского языка совсем недавнего времени мож­но было наблюдать немало случаев грамматизации знаме­нательных слов, переход их в служебные слова. Напри­мер слово «под» означает основание печи, т. е. имеет полнокровное лексическое значение. Вместе с тем это сло­во выполняет в языке главным образом служебную роль, роль предлога, выражающего пространственные и другие отношения: под столом, под Киевом и т. п., роль пристав­ки войдя в состав другого знаменательного слова, кон­кретизируя его значение: подстаканник, подставка, и т. п. Конкретное всегда предшествует абстрактному. Это об­щий закон, свойственный развитию и мышления, и языка. Весь арсенал грамматических средств любого языка, ка­кой бы степенью абстракции они ни обладали на совре­менном уровне его развития, в конечном счете восходит к конкретным корневым словам. В настоящее время в подавляющем большинстве случаев мы осознаем слово как нечто единое, как систему форм с единым стержне­вым смысловым содержанием. Ранее имевшиеся у грам­матических форм самостоятельные лексические значения настолько абстрагировались и оторвались от обозначае­мых ими предметов, явлений, свойств и отношений, на­столько в них «выветрились» конкретные значения, что мы теперь, за немногим исключением, не осознаем «слов в слове», а, как правило, воспринимаем слово за одну еди­ницу, состоящую из корня и присоединенных к нему мор­фем: суффиксов, приставок и т. п. В действительности же почти каждое знаменательное слово представляет собой исторически сложившийся синтез двух или большего числа слов, синтез значений этих слов, синтез воплощенных в этих словах абстракций и обобщений. Значение одного слова, вступающего в органическую связь с другими, не поглощается значением последнего слова, а дополняет, конкретизирует его. Происходит на первый взгляд пара­доксальное явление: грамматическая форма, обладающая крайне высокой степенью абстракции, присоединяясь к знаменательному корню слова, не абстрагирует его, а, напротив, всегда конкретизирует, видоизменяет его зна­чение в направлении конкретизации. Та или иная грамма­тическая форма лишь только потому оказалась в состоя­нии видоизменять значение корня слова, что она сама не­когда являлась корнем с определенным лексическим зна­чением.

Членораздельная речь получила свое наиболее полное оформление в тот период развития языка и мышления, когда возникли части речи и оформилась такая граммати­ческая категория, как падеж, выражающий собой отно­шения между словами и, соответственно, между предме­тами реального мира. Высшей ступенью развития предло­жения является, видимо, номинативное предложение, с четко оформленным именительным падежом, выражаю­щим тождество предмета с самим собой. Именительный падеж, как падеж отождествления имени с самим собой, есть падеж определенности предмета, обозначаемого сло­вом, стоящим в именительном падеже, и его способность быть носителем всевозможных признаков.

Исследование письменных памятников далекого прош­лого свидетельствует о том, что некогда речь отличалась от современной меньшей связностью. Придаточных пред­ложений, выражающих сложные зависимости между мы­слями, тогда еще не было. Наряду с порядком слов глав­ную роль в связывании слов в предложении играло со­гласование; управление слов еще отсутствовало. Такой строй предложения в лингвистике называется паратакти­ческим. Остатки этого строя сохранились, например, в древнерусском языке. Для паратактических предложе­ний характерны такие, например, словосочетания: «шуба сукно красномалиново» (т. е. шуба, крытая красномалино-вым сукном), «беседа дорог рыбий зуб» (т. е. скамейка из дорогого рыбьего зуба); «чеботъ зеленъ сафьянъ» (т. е. сапог из зеленого сафьяна) и т. п. При помощи паратактических предложений трудно было выражать раз­нообразные оттенки мысли. В дальнейшем сложились бо­лее совершенные синтаксические единицы речи — пред­ложения, выражающие в своей структуре самые разнооб­разные отношения вещей и отношения человека к вещам через его отношения к другим людям.

Авторы: 1379 А Б В Г Д Е З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я

Книги: 1908 А Б В Г Д Е З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я