• 5

Слово - материальная оболочка мысли

;-   Слово является необходимым условием и средством образования и существования понятия. В основе взгляда о существовании понятий без слов лежит идеалистическое ^противопоставление мышления языку. Отрывая сознание : от материи, мышление от мозга (продуктом которого яв­ляется мысль) и от объективного мира (отражением кото-.рого является мышление), идеализм вместе с тем отрыва­ет мышление от языка, в словах и предложениях которого 'закрепляются результаты познавательной работы мышле­ния — понятия, суждения, умозаключения. ;,  Маркс и Энгельс указывали, что, так же как идеалисты ^обособили мышление в самостоятельную силу, так дол­жны были они обособить и язык в некое самостоятельное, .особое царство» 2. Отсюда реакционные рассуждения иде­алистов о том, будто слово не только не способно выра­жать понятие, но что, напротив, 'слова якобы являются пре­пятствием, мешающим выражению понятий и даже исклю­чающим возможность выражения понятий.

Еще Бергсон проповедовал  иррационалистический взгляд о том, будто мысль несоизмерима со словом и слова мешают выражению мысли. Этот взгляд получил боль­шое распространение в современной буржуазно-идеалисти­ческой философии и лингвистике.

Защита этого воззрения современными идеалистами тесно связана с отстаиванием взгляда, будто все существу­ющее есть лишь некоторое состояние нашего сознания, будто сознание не продукт природы, а творец природы. Так, для логического позитивизма «понятие и его пред­мет — это одно и то же. Эта их идентичность, однако, во­все не означает субстантивацию понятия, а скорее наобо­рот—«функционализацию» предмета»', т. е. сведение существования предмета к существованию понятия или представления о нем. «...Все предметы,—утверждает Р. Карнап,— могут быть конституированы из «моих элемен­тарных переживаний»... Любой предмет, который сам не является одним из моих .переживаний, есть тем самым мнимый предмет...» 2. Здесь выдвигается тезис: существо­вать — значит быть в числе моих переживаний, т. е. пере­фразируется пресловутое берклеанское «esse est percipi». Логические позитивисты отрицают существование объек­тивной реальности: «...приписывание свойства «реально­сти» какой бы то ни было субстанции,— говорит Карнап,— (будь это материя, энергия, электромагнитное поле или что-либо иное) не может быть выведено ни из какого опыта и, следовательно, метафизично» 3.

Для рассматриваемой точки зрения даже задать вопрос о том, существует ли внешний мир, существуют ли кроме меня люди на свете,— значит впасть в грех «метафизики». Р. Карнап упрекает своего единомышленника Б. Рассела в том, что «у Рассела часто ставятся следующие вопросы, в которых (независимо от того, какой ответ на них дается) дает себя знать содержащаяся в них implicite реалистиче­ская точка зрения: существуют ли физические вещи, когда они не наблюдаются, существуют ли другие люди; суще­ствуют ли классы и т. д.» 4.

Отличие своей концепции от старого солипсизма Кар­нап видит в том, что логическим' позитивизмом «не предполагается нечто или некто, которому это данное дано» '. Для него «существование «я» не есть первоначальное по­ложение дел в данном. Из cogito не следует sum; из «я пе­реживаю» не следует, что я есмь, из него следует лишь, что есть переживание» 2. Это первоначальное состояние дан­ного, в котором не только нельзя отличить себя от других людей, но также «не делается никакого различия между переживаниями, которые на основе последующей консти­туции будут разделены на восприятия, галлюцинации, сон . и т. д.» 3, естественно, не нуждается в словах. Слова не способны выразить эту фантастическую мешанину, в кото­рой ничего невозможно различить.

Исходя из субъективно-идеалистической концепции ло­гических позитивистов, Виттгенштейн утверждает, что «мы не можем выражать посредством языка то, что само выражается в языке» 4.

Неясность, расплывчатость смысла, в котором употреб­ляются те или иные слова, недопустима не только в мате­матике, где задачей устранения этих неясностей занимают­ся уже давно. Вопрос этот играет важную роль и в других | науках, и в политике. В. И. Ленин указывал на необходи­мость во всякой теоретической дискуссии выяснения, в ка­ком смысле употребляется то или иное слово. Работа по уточнению значения слов, применяемых в различных обла­стях, проделанная в последние десятилетия рядом ученых, | представляет поэтому большую ценность, притом не толь-| ко теоретическую, но и практическую, как показало созда-| ние современных счетно-аналитических машин. !   Но эти научные достижения,' как и успехи современной физики, сразу же подверглись фальсификации со стороны идеалистов, поспешивших провозгласить, что новые дан­ные науки подтверждают их реакционную гносеологию. В. И. Ленин неоднократно вскрывал метафизическую сущ­ность софизма, состоящего в том, что положение, верное в известных вполне определенных границах, идеалисты рас­пространяют за эти границы, в результате чего оно превра­щается в свою противоположность — из истины оно становится ложью '. К этому софизму и прибегают неопозитиви­сты. Из верного положения о том, что значения некоторых слов недостаточно уточнены (т. е. что они употребляются в разных значениях), неопозитивисты выводят совершенно ложное положение о том, что почти все важнейшие слова лишены значения. Такими лишенными значения, бессмыс­ленными словами Чейз считает слова: отечество, нация, человечество, закон, прогресс, коммунизм, массы, труд, ка­питал, фашизм, Уолл-стрит и т. п.

Ссылаясь на то, что важнейшие слова языка, которым пользуются люди, якобы бессмысленны, позитивисты при­ходят к выводу о том, что слова вообще не способны вы­разить то, что мы думаем. Все, с чем мы имеем дело,— это, согласно взгляду субъективных идеалистов, мир ощу­щений и восприятии, мир «данного», который, по Чейзу, «не может быть выражен словами».

При этом в своем отстаивании тезиса «мысль изре­ченная есть ложь» они идут так далеко, что, например, А. Тарский приходит к выводу, что «в отношении к раз­говорному языку, по-видимому, невозможно не только определить понятие истины, но даже последовательно и в согласии с законами логики оперировать этим поня­тием» 2. Р. Карнап утверждает, что «поскольку опреде­ление значения осуществляется в словах и, следователь­но, является неточным, то вывод, достигнутый таким пу­тем, может быть лишь неточным и двусмысленным» 3.

По мнению семантических идеалистов, неспособность слов выражать наши понятия лишает людей возможно­сти правильно понять друг друга. А отсутствие взаимо­понимания порождает якобы социальные вопросы, вокруг которых развертывается ожесточенная борьба в капита­листическом обществе. «Почему многие из принципов, если они вообще существуют,— спрашивает Стюарт Чейз,— бывают такими жестокими в своих осязаемых последствиях и такими несвоевременными по отношению к тому, что происходит в реальном мире? Я думаю, что один из ответов можно найти в структуре употребляемого нами языка» 1. Поэтому причину социальных катастроф, переживаемых людьми в современном капиталистиче­ском обществе, Чейз видит не в господстве капитала, не в его тирании, а в «тирании слов». Не против капитализма и фашизма надо бороться (ведь это лишь бессмысленные слова), а против тирании слов, против неправильного пользования словами. Эту задачу и решает семантика Чейза и его единомышленников. «...Если бы знание се­мантики,— говорит он,— было всеобщим и люди стара­лись бы избежать неудач в общении, то катастрофа едва ли могла начаться» 2. Реакционное общественное значение такого рода теорий не подлежит сомнению. Утверждая, что причина бедствий, испытываемых людьми в современ­ном капиталистическом мире, заключается не в капитали­стическом общественном строе, а в «структуре употреб­ляемого языка», в несовершенстве средств общения меж­ду людьми, эта теория внушает мысль о якобы «печаль­ной бесплодности большей части литературы, посвящен­ной экономической и социальной реформе» 3, о бесплодно­сти всех попыток изменить общественные отношения. Борьба против капитализма, являющегося якобы лишь пустым словом, объявляется нелепой, а панацеей от всех социальных бедствий оказывается совершенствование слов и структуры языка, улучшение средств взаимопони­мания между людьми.

Не все представители семантического идеализма дохо­дят до этих явно реакционных выводов, но выводы эти с необходимостью следуют из их взгляда на соотношение слова и понятия, взгляда, в основе которого лежит тезис, сформулированный еще Шопенгауером: «Мысли умирают в ту минуту, когда они воплощаются в слова».

Тезис о том, что наши понятия не требуют слов, неопо­зитивисты пытаются обосновывать тем, что определенная часть математики приведена «к точной символической форме, в которой совершенно отсутствуют слова», и что, «...если мы хотим изучить всю совокупность арифметики, алгебры и анализа и вообще все, что обыкновенно назы­вается чистою математикою (за исключением геометрии), мы должны исходить из трех слов. Один символ обозначает нуль, другой — число и третий — следующий за. Что обозначают эти идеи,— необходимо знать, если вы хотите стать арифметиком. Но после того, как эти символы вве­дены для трех идей, в дальнейшем развитии не требуется уже ни одного слова» '.

Но разве приведенные здесь факты дают основание отрицать необходимость слов для научных понятий? Рас­сел признает, что указанные науки можно представить как развитие трех «идей» лишь при условии, что задано опре­деленное содержание этих «идей». Нетрудно понять, что содержание этих понятий берется такое, что в нем зара­нее заложена возможность получения результатов, добы­тых математическими науками за две с половиной тысячи лет. Эти три понятия потому и могут служить исходным пунктом развития математических теорий, что сами они выработаны на основе этих теорий и являются их очень отвлеченным обобщением и итогом. Эти итоговые поня­тия математики, резюмирующие ее развитие за десятки веков, не могут, как признает сам Рассел, быть вырабо­таны и разъяснены без слов. К этому надо прибавить, что для построения математических теорий, кроме трех «идей», необходимы правила оперирования ими, которые также без слов установить невозможно.

С другой стороны, любое следствие, выведенное в тео­рии из данных понятий при посредсгве данных правил, имеет смысл лишь постольку, поскольку может быть рас­крыто на основе этих понятий и правил, выражаемых обя­зательно словами. Где же здесь «бессловесные» понятия? Гигантские научные успехи, достигнутые с помощью ма­тематической символики, столь же мало способны опро­вергнуть необходимость слова для понятия, как успехи шифровального дела и кодирования. И при употреблении математической символики, и при пользовании шифром существование соответствующих систем становится воз­можным лишь благодаря исходным понятиям и правилам, обязательно облеченным в слова. Только это делает воз­можным замену слов другими обозначениями, причем по­рядок этой замены также обязательно устанавливается при помощи слов.

Понятие есть образ объективной действительности, от­ражение ее в мозгу человека. Но отражение это очень своеобразно. Создать его значит отразить действитель­ность в таком образе, который, включая лишь некоторые черты предмета, не содержит других его сторон,— образе, объединяющем в себе множество предметов, во многом отличных друг от друга. Для создания такого отвлеченно­го и ненаглядного образа необходима прочная материаль­ная основа. Этой материальной основой и являются опре­деленные звучания, с которыми связываются в сознании человека выделяемые в предметах отдельные стороны и свойства. Там, где этой материальной звуковой основы нет (например, у высших животных), абстракция невозмож­на, невозможно образование понятий. Понятие не может ни возникнуть, ни существовать без материальной, словес­ной, основы. Пока нет ни слов, ни предложений, нет абст­рактных мыслей, нет ни суждений, ни понятий. Понятия и в прошлом возникали лишь на основе слов, и ныне об­разуются и используются в мышлении только при помо­щи слов, ибо сама природа понятия, как абстракции, как не наглядного образа, требует для него материальной, сло­весной, основы.

Отрыв мышления от языка, характерный для совре­менных буржуазных направлений в философии и лингви­стике, тесно связан с субъективно-идеалистическим взгля­дом на мышление, как явление лишь индивидуальное, субъективное. С точки зрения логического позитивизма материал индивидуальных потоков переживаний полно­стью различен. «Ряд переживаний для каждого субъекта различен. Если вопреки этому достигается соглашение о даче имени образованиям, конституированным на основе переживаний, то это не может произойти посредством ссылки на целиком расходящийся материал этих образо­ваний, а лишь посредством формального обозначения структур этих образований» ). Здесь, таким образом, до­водится до нелепости высказанная еще Гегелем мысль:

«Язык выражает в сущности лишь всеобщее; но то, что думают, есть особенное, отдельное. Поэтому нельзя выра­зить в языке то, что думают» 1.

Исходя из взгляда, будто наши понятия представляют собой нечто только субъективное, семантические идеали­сты приходят к выводу о «невыразимости» понятий словами общего для всех членов данного общества языка. Поэтому они ставят вопрос о праве каждого по своей прихоти изобретать особые символы для его понятий.

Утверждая, что в своих понятиях каждый мыслит нечто сугубо индивидуальное, лишь ему присущее, а слова об­щепринятого языка являются общими для всех, идеалисты отсюда выводят неспособность слов выразить индиви­дуальные понятия.

Отрицание общественного характера понятий и мыш­ления вообще представляет собой грубое извращение по­нимания сущности мышления, и именно поэтому оно при­водит к реакционному выводу о непригодности языка для выражения человеческих мыслей. Мышление может воз­никнуть и возникает лишь в обществе, оно возникает и существует лишь как явление, по природе своей общест­венное. Мысли, понятия и суждения возникают в голове людей лишь в процессе общественной практики, в про­цессе общения людей в их совместной деятельности по до­быванию необходимых средств существования.

Без труда, без совместной деятельности людей, без их общения в процессе совместной трудовой деятельности само возникновение абстрактного мышления было бы не­возможно.

Общность мыслей у людей, вступающих в общение в процессе производства, имеет глубокую основу в объек­тивной действительности, отражением которой являются человеческие мысли.

Общее, содержащееся в понятиях людей, не является продуктом их субъективного произвола. Оно не есть ре­зультат «свободного творения» индивидуального созна­ния. На ступени абстрактного мышления в мозгу человека отражается то общее, которое объективно, независимо от сознания людей существует в предметах и процессах при­роды и общества.

Нельзя понимать это в смысле отрицания активной ро­ли сознания. В образовании абстракций огромное значе­ние имеет творческая работа воображения, без которой не только понятие, но и общее представление не может воз­никнуть. Однако, несмотря на то, что, как указы­вал В. И Ленин, в каждом понятии имеется кусочек фантазии, несмотря на односторонность и неполноту любой абстракции, общее в понятии есть отражение об­щего, существующего объективно в предметах и процес­сах материального мира, отражение объективной связи этого мира.

«... Мысль,— писал Энгельс,— если она не делает про­махов, может объединить элементы сознания в единство лишь в том случае, если в них или в их реальных прообра­зах это единство уже до этого существовало. От того, что сапожную щетку мы зачислим в единую категорию с мле­копитающими,— от этого у нее еще не вырастут молоч­ные железы» '.

Ясно, следовательно, что для мыслей человека харак­терно отражение общего в самой действительности и вме­сте с тем общность понятий в известных пределах у раз­личных людей, что и обеспечивает взаимное понимание людьми друг друга. Эта общность понятий у различных людей объясняется и тем, что она отражает общее в явлениях объективной действительности, и тем, что эти понятия возникают лишь в обществе, лишь в процессе общения между людьми, лишь благодаря этому общению в процессе общественного производства.

«Сознание, следовательно, с самого начала есть обще­ственный продукт и остаётся им, пока вообще существуют люди» 2. Что касается «я», заслоняющего собою в глазах солипсистов всю вселенную, то это «я», это самосознание, не может даже возникнуть без «ты»: лишь в процессе об­щения с другими людьми человек сознает себя, как инди­видуальность

В свете этих ясных и неопровержимо обоснованных по­ложений марксизма-ленинизма  обнаруживается  вся фальшь субъективно-идеалистического противопоставле­ния понятий как чего-то только индивидуального словам как явлению социальному. Научное языкознание отвергает существование поня­тий без слов, вымысел, в основе которого лежит стремле­ние оторвать мысль от ее материально-звуковой языковой основы, оторвать сознание от материи.

В качестве довода в пользу существования бессловес­ных понятий часто указывают на «муки творчества», существо которых якобы состоит в отсутствии в языке слов для возникших в сознании творящего бессло­весных,  индивидуальных,  субъективных понятий и чувств.

Относительно такой интерпретации «мук творчества» следует прежде всего отметить, что почувствовать и понять свои чувства — это отнюдь не тождественные акты. До той поры, пока человек так или иначе не понял своего чув­ства, т. е. пока это чувство не отразилось в его сознании в виде мысли об этом чувстве, он не в состоянии что-либо высказать об этом чувстве. Дело тут не в «невыразимо­сти» чувства или понятия, не в отсутствии в языке слов для выражения индивидуальных понятий, как утверж­дают идеалисты, а в отсутствии этих понятий. Лишь с воз­никновением понятия, суждения можно их высказать, но до той поры, пока они не воплотились в слова, эти поня­тия, суждения еще не возникли. Таким образом, «муки творчества» состоят прежде всего в усилиях понять, по­знать известные явления (в том числе и эмоции), образо­вать о них верные понятия. Эти усилия представляют со­бой процесс мышления, происходящий обязательно в сло­весной форме.

Кроме того, огромное богатство словарного состава, фразеологических и стилистических средств языка, раз­нообразнейшие смысловые связи каждого слова со мно­жеством других слов данного языка позволяют путем уме­лого выбора слова и фразеологического окружения для него передавать тончайшие оттенки понятий, тончайшие оттенки эмоциональной, стилистической, эстетической окраски мысли. Для писателя, например, «муки творчест­ва» состоят в отыскании в огромной сокровищнице языко­вых средств тех слов и выражений, которые не только во­площают определенные понятия, но и в эмоциональном, стилистическом, эстетическом отношениях обеспечивают художественное изображение действительности, т. е. изоб­ражение ее в художественных образах. Непонимание представителями одного класса мыслей и требований дру-. того класса коренится не в невыразимости понятий, не в .бедности 'языка, а в противоречиях классового об­щества.

Чеховский • инженер, не встретивший взаимности у крестьян, которым он старался помочь, говорил им:

— Если бы вы были справедливы, то за добро пла­тили бы добром.

... Сход почесался и говорит:

. — Платить ему надо. Да... А сколько платить, неизве­стно...

— Спросим у земского. (А. П. Чехов). Можно ли в этом винить «невыразимость» языка? Противоречия общества, основанного на эксплуата­ции, часто приводят к такому положению, когда идеи и чувства, понятия и суждения, высказываемые тем или иным мыслителем, встречают враждебное отношение (отказ признать эти идеи и чувства) со стороны опре­деленных общественных классов. Но объяснять это не­достатками языка, неспособностью языка выразить эти идеи и чувства — значит становиться на позиции идеалистов, возлагающих на язык ответственность за все противоречия буржуазного общественного строя, за все муки, на которые капитализм обрекает трудя­щихся.

Все гнусности фашизма и борьба народов против фа­шизма — все это с точки зрения этой теории лишь резуль­тат несовершенства языка, мешающего людям понять друг друга. «Хороший язык,— говорит С. Чейз,— поможет нам сообщать друг другу о реальностях нашей среды, тогда как теперь мы говорим неясно, на разных языках» '. Практика жизни решительно опровергает этот взгляд, по­казывая, что существующий язык и употребляемые в нем слова отлично выражают все понятия, все мысли борю­щихся друг против друга классов. Если буржуазное госу­дарство, например, отказывается от выполнения тех или иных требований рабочих, то в этом нелепо винить язык. Повинен тот общественный строй, при котором государ­ство служит орудием в руках капиталистов в их борьбе с пролетариями. Семантические идеалисты, уверяя, что слова существу­ющих разговорных языков якобы бессильны выразить на­ши понятия, и выдвигая задачу создания «хорошего языка», исходят из субъективистского положения о том, что выбор языка или изобретение слов и правил пользо­вания ими — дело произвола, прихоти индивидуального сознания. С этих позиций каждый факт возникновения но­вого слова истолковывается как создание человеком знака для его индивидуальных мыслей, для которых в общепри­нятом языке (именно потому, что он — общий) слов якобы нет.

Между тем в действительности возникновение нового слова представляет собой процесс, ничего общего не имею­щий с тем, как его изображают идеалисты. Познавая при­роду и общество, люди узнают о новых, ранее им не извест­ных предметах и процессах. Эти предметы и процессы отражаются в головах людей в новых суждениях, умоза­ключениях и понятиях, образование которых, разумеется, невозможно без языковой, словесной оболочки.

Схематически, в тех общих чертах, которые существен­ны для рассматриваемого нами вопроса, процесс образо­вания нового научного понятия можно показать на следу­ющем примере. В конце XVIII и первой половине XIX века в результате развития промышленности химия накопила уже значительное количество сведений о составе различ­ных химических соединений, о том, в каких количественных соотношениях объединены в этих соединениях различные элементы. Хотя этих данных было накоплено много, но они носили разрозненный характер и рассматривались как не связанные друг с другом. Когда накопление этих сведений достигло известной степени, естественно, возникла потреб­ность сопоставить их между собой. Такое сопоставление обнаружило связь между этими различными сведениями о химических соединениях, оно привело к заключению (1852 г.), что атом каждого определенного элемента спо­собен соединиться лишь с вполне определенным количе­ством атомов других элементов. Проверка этого заключе­ния на практике подтвердила его справедливость для всех известных тогда соединений. Так возникло 'новое научное понятие «валентность».

Разумеется, это новое понятие первоначально сформировалось в описательном сочетании слов, раскрывавшем со­держание этого понятия путем использования ранее выра­ботанных понятий и слов: иначе это понятие и не могло возникнуть. Оно возникло как понятие о «свойстве атома образовывать химические соединения с определенным чи­слом других атомов». Здесь были использованы ранее из­вестные понятия и слова: «атом», «химическое соедине­ние» и др. Позднее для этого понятия стали употреблять особые слова: «атомность», «значность». Лишь в XX веке стал общепринятым для данного понятия термин «валент­ность».

Качественно новое научное понятие может быть вырабо­тано только на основе развивающейся общественно-исто­рической практики и накопления достаточного количества обобщающих эту практику умозаключений. В свою очередь эти умозаключения, каждое из которых приносит качест­венно новое знание, осуществимы лишь при том условии, что развивающаяся практика позволила накопить доста­точное количество суждений, отражающих ранее не извест­ные стороны и связи объективной действительности. Обра­зование этих суждений возможно лишь в процессе развития практической деятельности, опирающейся на ранее достигнутый уровень знания, а следовательно, и на ранее выработанные понятия.

Суждение, в котором отражаются впервые обнаружен­ные нами стороны и связи различных явлений, содержит в себе ранее выработанные понятия. Каждое такое сужде­ние воплощается в предложении, а содержащиеся в суж­дении понятия воплощаются в ранее возникших словах. Эти предложения, далее, обязательно используются нами, когда мы умозаключаем на основе вновь приобретенных знаний (суждений) и приходим к выработке нового поня­тия.

Таким образом, приобретаемое на основе развивающей­ся практики 'новое знание (новые суждения — соответ­ственно предложения с новым содержанием) сначала обле­чено в старую форму (ранее выработанные понятия и — "соответственно—старые слова), но на определенном эта­пе мы приходим к качественно новой ступени в развитии нашего знания, к новым понятиям, содержание которых может сначала выражаться описательно при посредстве группы слов (в которых закреплены ранее выработанные понятия), а затем получает свое закрепление в особом слове или словосочетании. Эти последние могут быть или старыми образованиями, приспособленными для нового значения, или новыми образованиями — это определяется законами данного языка. В обоих случаях новое понятие потребует изменения в языке, хотя бы в виде нового основного значения в одном из слов или выражений этого языка.

Нам поэтому представляется совершенно правильной критика, которой Л. С. Ковтун подвергает взгляды, вы­сказывавшиеся в нашей литературе о том, что слово не способно адекватно передать содержание понятия и что значение слова не развивается вместе с развитием чело­веческих знаний, воплощенных в этом значении. Отстава­ние общеизвестного слова от значения научного термина вовсе не дает основания отрицать развитие общепринято­го значения, а наличие научной терминологии прямо опро­вергает мнение о неспособности слова передать научное понятие. «... Для слова,— отмечает Л. С. Ковтун,— вовсе не безразличны те изменения, которые происходят в со­держании понятия, выражаемого его значением. Такие изменения могут привести и к чисто языковым послед­ствиям: к известному ограничению либо расширению сво­бодных связей слов... к превращению свободных сочета­ний слова во фразеологические и пр.» '.

Следовательно, источником возникновения новых слов а новых понятий является не индивидуальный произвол того или иного человека, не его стремление изобрести знак для не выразимого на общем языке божественного «я». Источник образования нового понятия (как и всех старых понятий) — не субъективный, а объективный, не духовный, а материальный. Этим источником являются объективно существующие предметы и процессы матери­ального мира, отражением которых являются новые по­нятия, создаваемые в процессе общественной практики людей. Деятельность людей изменяет материальную действительность и тем самым обусловливает развитие человеческого познания, все глубже и шире отражающего в своих понятиях объективную действительность.

Яркий свет на вопрос о возникновении новых слов в связи с возникновением новых понятий, отражающих новые явления, проливает следующее высказывание В. И. Ленина, направленное против народников, упорно отстаивавших выражение «промысел» (т. е. сторонний промысел) для- обозначения всех занятий крестьян вне надела.

«...К «промыслам» относят все и всяческие занятия крестьян вне надела; и фабриканты и рабочие, и владель­цы мельниц, бахчей и поденщики, батраки; и скупщики, торговцы и чернорабочие; и лесопромышленники и лесо­рубы; и подрядчики и строительные рабочие; и предста­вители свободных профессий, служащие и нищие и т. д.—• все это «промышленники»! Это дикое словоупотребление есть переживание того традиционного... воззрения, по которому «надел» есть «настоящее», «естественное» заня­тие мужика,, а все остальные занятия относятся безраз­лично к «сторонним» промыслам. При крепостном праве такое словоупотребление имело raison d'etre, но теперь это — вопиющий анахронизм. Подобная терминология держится у нас отчасти и потому, что она замечательно гармонирует с фикцией о «среднем» крестьянстве и прямо исключает возможность изучать разложение крестьян­ства...» '.

Здесь, на наш взгляд, хорошо видно, что возникнове­ние новых общественных явлений (в связи с развитием капитализма в России) требует от нас новых понятий, верно отражающих эти новые явления, а попытка приме­нения к новым явлениям старых понятий есть реакцион­ное извращение действительности — есть ложь. В свою очередь применение новых понятий требует, разумеется, новой терминологии и отказа от устаревшего, в новых условиях «дикого словоупотребления». Это «дикое слово­употребление» явилось одним из средств, которыми поль­зовались народники в своем стремлении во что бы то ни стало опровергнуть объективный факт классовой диффе­ренциации в деревне.

Мы здесь наглядно убеждаемся, что возникновение новых слов и выражений отнюдь не является результатом усилий тех лиц, которым не хватает слов в общем языке для «выражения себя», своего «индивидуального».

В действительности возникновение новых слов отнюдь не является продуктом «свободного» творчества лиц, по-нувствовавших «невыразимость» их индивидуального «я». Вто объективно обусловленный процесс, совершающийся с необходимостью, присущей объективной закономерно­сти. Отдельные люди, впервые выработавшие новое по-. нятие или нашедшие для него словесное выражение, вы­полняют задачу, назревшую объективно, задачу, средства для разрешения которой уже созрели, ибо эта задача вы­росла из объективно возникших потребностей развития материальной жизни общества.

Если причины появления новых понятий и слов коре­нятся в объективном процессе развития общества и по­знания, то тот конкретный способ, каким в данном языке создается новое слово (или новое значение старого слова), зависит от специфических законов данного языка, также носящих объективный характер и исключающих всякий произвол. В возникновении новых слов проявляется не только закономерное возникновение новых понятий, но и закономерности словообразования, внутренне присущие данному языку на данной ступени его развития.

Итак, никаких мыслей, в том числе и понятий, нет и не может быть вне слов. Всякое понятие находит свое закрепление, свою фиксацию, свое материальное выраже­ние в слове или группе слов. Пока нет этих слов, пока они не найдены, нет и понятия.

Понятие как значение слова

Средневековый номинализм содержал в себе прогрес­сивную, материалистическую тенденцию, поскольку он противопоставлял тезису «реалистов» о том, что понятия предшествуют вещам (universalia ante rem), свое положе­ние, что вещи предшествуют понятиям (universalia post rem). Но вместе с тем, выдвигая положение о том, что общие понятия — это лишь слова, лишь пустой звук, лишь этикетка, ярлык, навешиваемый людьми по их про­изволу на любые группы вещей (universalia sunt nomina et flatus vocis), номиналистическое направление схола­стики тем самым выдвигало субъективно-идеалистическое отрицание объективной связи вещей, отрицание отраже­ния этой связи в нашем мышлении. Именно это субъек­тивно-идеалистическое истолкование номиналистического взгляда на слово дал Беркли, а вслед за ним пред­ставители современных направлений позитивизма, име­нующие себя неономиналистами. Отбрасывая материали­стическую тенденцию старого номинализма и доводя до нелепости его субъективно-идеалистическую тенденцию, они объявляют явления природы и общества сочетаниями наших ощущений, а слова — ярлыками, произвольно на­вешиваемыми человеком на эти комплексы ощущений. Неономиналисты отрицают объективное содержание поня­тия, абстракции.

К-арнап сам указывает на Юма и позитивистов, как на своих предшественников, отстаивавших те же «антимета­физические» позиции, что и он '. Сведение действитель­ности к моим переживаниям (Карнап) ничем не отли-. чается от юмовского: наши восприятия суть наши един­ственные объекты. Если позитивист XIX века Д. С. Милль объявлял материю «постоянной возможностью ощущений», то неопозитивист Айер считает, что «существование ма­териальной вещи определяется как действительный и воз­можный случай чувственных содержаний, создающих его как логическое построение»12. Поэтому, по словам Айера, «говорить о материальных вещах — это для каждого из нас способ говорить о чувственных содержаниях... Каж­дый из нас «строит» материальные вещи на основе чув­ственных содержаний»3. Понятия всех наук «сводятся к непосредственным содержаниям «данного» в созна­нии» 4,— говорит Карнап. «Теория «конституции» показы­вает,— продолжает он,— что... любое предложение науки может быть переведено в предложение о данном («мето­дический позитивизм»)»5.

При таком взгляде все предметы природы и общества в качестве «чувственных содержаний», т. е. комплексов ощущений, оказываются для идеалиста не вне сознания, а в сознании. Язык с его словами и предложениями при этом рассматривается как «система знаков», «ярлыков», которыми обозначаются различные «чувственные содер­жания», различные комплексы ощущений. Кроме этих комплексов ощущений и произвольно избираемых для их обозначения знаков, субъективный идеалист ничего при-.знавать не желает.

«... Множество заблуждений возникает из-за того,— говорит М. Шлик,— что отношение между понятием и подпадающими под него предметами рассматривается не как простое обозначение, а иначе и прежде всего как внутренняя связь (vor allem inniger)»1. Шлик решитель­но ополчается против признания нашей способности к абстрактному мышлению. «Точно так же,— говорит он,— как невозможно образование реальных вещей и представ­лений из одних лишь понятий,— не могут и понятия воз-никнуть из вещей и представлений посредством удаления определенных свойств» 2.

Софизм, к которому здесь прибегает Шлик, несложен:

так как из отражения (понятия) нельзя получить отра­жаемое (вещь), то отражаемое не может вызвать отра­жение (вещь-де нельзя считать причиной понятия). Разу­меется, что из фотографии луны нельзя получить самой луны. Но только софист может отсюда вывести, будто нельзя, направив на луну фотоаппарат, получить ее фото­графию. Утверждая, что понятие не может возникнуть благодаря вещам, Шлик тут же подставляет вместо вещей представления, заявляя, что понятие не может возникнуть и из представлений. Это необходимо Шлику, чтобы стереть различие между вещами вне нас и их отражением в на­шем сознании, чтобы До такой степени раздуть одну из ступеней познания — живое созерцание, что реально су­ществующими у него оказываются только продукты этой ступени — восприятия и представления, а объективный источник этих образов, вещи реального мира, и вторая ступень познания — абстрактное мышление — объявля­ются вовсе не существующими.

«...Понятия,—говорит Шлик,—не суть нечто действи­тельное. Они не являются ни образами в сознании мысля­щего, ни чем-то действительным в реальных объектах, которые ими обозначаются (каково было воззрение «реа­лизма» в средние века). Строго говоря, вообще не суще­ствует понятий...» 3. «Понятие, следовательно, играет роль знака...» 4

Таков взгляд, к которому приходит этот субъективный идеалист. Все, что сверх «моих переживаний» и знаков,— для него бессмыслица, пустые иллюзии и т. д.

О предшественниках неопозитивизма — ползучих эмпи­риках, позитивистах XIX века — Энгельс писал, что это направление, «... чванясь тем, что оно пользуется только опытом, относится к мышлению с глубочайшим презре­нием и, действительно, дальше всего ушло по части оску­дения мысли»'.

Энгельс показывал, как это презрение к абстрактному мышлению приводило позитивистов к духовидению и духо-выстукиванию. Уже у Милля мы находим отрицание ка­чественного отличия психики человека от психики живот­ных, ибо, действительно, если устранить специфику чело­веческого абстрактного мышления, то это отличие сведется к нулю 2.

Неопозитивисты, логические эмпирики и т. п. довели до самых нелепых и реакционных выводов те идеалисти­ческие положения, которые им оставил в наследство пози­тивизм XIX века.

Эти современные буржуазные течения сводят весь мир к «моим переживаниям» (Карнап), а эти «пережива­ния» — к ощущениям и знакам, причем тщательно разра­батываемая ими «наука» о знаках — «семиотика» — объе­диняет под категорией «знак» звонки, при помощи которых созывают собак к корму, и слова, которыми пользуются люди в повседневной жизни и в науке, поскольку и у со­бак, и у людей, по мнению семиотиков, за знаком кроется лишь некоторое сочетание ощущений и ничего более.

Идеалисты требуют «проверки» каждого слова и пред­ложения. Под этой проверкой они понимают «отыскание референта», т. е. отыскание единичного восприятия, обо­значаемого данным словом или предложением. Поскольку же слова выражают понятия, т. е. общее, присущее беско­нечному множеству явлений, а это общее вне единичного непосредственно воспринять нельзя, семантические идеа­листы объявляют эти слова бессмысленными, «лишенными референта», «пустыми ярлыками» и т. д. Приводя приме­ры предложений «Каро — собака,  Каро — животное, Каро — вещь», Карнап заявляет: «Последнее предложе­ние коренным образом отличается от предшествующих, оно... пусто, лишено какого бы ТО йй было содержания (gehaltleer), аналитично» 1.

Пустота и бессмысленность этого предложения, по Карнапу, вызвана тем, что в нем употреблено слово «вещь». Слова: вещь, предмет, свойство, качество, отно­шение, состояние, положение, процесс, событие, действие, пространство, время, тело и т. д.— это, по Карнапу, «общие» слова, «лишенные референта», а потому бессмыс­ленные, пустые, сеющие иллюзии. «Необходимость при­менения этих слов, однако, покоится лишь на неудовлет­ворительности словесных языков, на их нецелесообразном синтаксическом строении. Любой язык без ущерба для его выразительности и краткости выражения может быть так преобразован, чтобы обойтись без общих слов» 2.

Карнап здесь совершенно произвольно объявил одни слова «общими», а другие «необщими», уверяя, будто между ними имеется «коренное» различие: «общие» слова-де не сводимы к «данному», т. е. к восприятию, и потому бессмысленны, а «необщие» сводимы к восприятию и по­тому осмысленны. Но нелепость такого разделения бро­сается в глаза: ведь «собаку вообще», «животное вообще» тоже никто не видел и не может себе представить, хотя каждый имеет понятие о собаке и о животном. Ясно, что и слова собака, животное также являются общими3, как и все вообще слова, ибо ни одно слово нельзя свести к отдельному восприятию или отдельному представлению.

Упорно отрицая абстрактное мышление, отрицая суще­ствование понятий, логический позитивизм ведет к при­знанию бессмысленности всех слов, чего не могут завуа­лировать никакие софизмы, вроде произвольного выделе­ния особой категории «общих» слов. В действительности слова: вещь, время, число и т. п. отличаются от слов животное, растение лишь степенью общности выражен­ных ими понятий. Но как бы мала ни была степень абст­ракции, степень обобщения («мальчик», «автомобиль»), понятие все же остается понятием, своеобразным отра­жением действительности, .существенно отличным от вос­приятии' и представлений, на основе которых понятие воз­никает, но с которыми его нельзя механически отожде­ствлять.

Когда Чейз обрушивается на отдельные понятия, объ­являя их фикциями на том основании, что он видел лишь Адама i, Адама а и т. д., но не человека вообще, то он объ­являет фикциями все наши понятия, ибо и «хлеба вообще» никто не пробовал и в «доме вообще» никто еще не жил. На том основании, что всякое понятие приближенно, не­полно отражает явления (хотя оно его отражает неизме­римо глубже, чем отдельное восприятие), семантик объ­являет его фикцией.

«По той причине, что понятие обладает основной при­родой понятия,— писал Энгельс К. Шмидту,— что оно, . следовательно, не совпадает прямо и непосредственно с действительностью, от которой его сначала надо абстра­гировать, по этой причине оно всегда все же больше, чем фикция; разве что Вы объявите все результаты мышления фикциями, потому что действительность соответствует им лишь весьма косвенным окольным путем, да и то лишь в асимптотическом приближении» '.

По справедливому замечанию М. Корнфорта, семанти­ческий идеализм, объявляющий иллюзиями общие поня­тия, отрицающий познаваемость мира, представляет собой философию, направленную против мышления.

Ложность этой идеалистической «теории», объявляю­щей общие понятия «пустыми иллюзиями», фикцией, сразу же обнаруживается при рассмотрении ее аргументации. Эта аргументация сводится к тому, что, раз ни одно из наших понятий не дает исчерпывающего отражения каж­дого данного единичного явления и в то же время выхо­дит далеко за пределы данного единичного явления, зна­чит, оно вообще фикция. Здесь нет и намека на научное понимание диалектики действительности и диалектики че­ловеческого познания.

Все явления в природе и в обществе связаны между собой бесконечным количеством связей. В каждом из этих явлений проявляются эти связи и закономерности, и по­этому каждое из  явлений  неисчерпаемо  сложно. Наши понятия отражают собой общие существен­ные стороны и связи предметов. Понятие абстрактно, поскольку оно схватывает лишь общее,  поскольку ино отнюдь не исчерпывающим образом, неполно отра­жает каждое отдельное конкретное явление. Но это общее «...только и есть ступень к познанию конкретного, ибо мы никогда не познаем конкретного полностью. Бес­конечная сумма общих понятий, законов etc. дает кон­кретное в его полноте»'.

Абстрактность понятия вовсе не означает отхода от действительности. Наоборот, она означает более глубо­кое проникновение в действительность.

Заявлять, подобно семантикам, что абстрактное поня­тие бессмысленно, иллюзорно потому, что оно не совпа­дает непосредственно и целиком с каждым отдельным еди­ничным явлением,— значит пытаться чувственно воспри­нимать абстракцию, в которой отражена лишь одна сто­рона явлений, не понимать, что одна из сторон явления без всех других его сторон в жизни никогда не встре­чается.

Возвращаясь к рассмотрению неопозитивистского те­зиса, согласно которому слова не выражают понятий, а непосредственно соотнесены с «референтом», т. е. с вос­приятием или представлением, следует обратить внимание на то истолкование акта речевого общения между людьми, к которому этот тезис с необходимостью приводит.

Считая, что «любой предмет, который сам не является одним из моих переживаний, есть мнимый предмет», что все «предметы познания конституируются, создаются в мышлении» (Карнап), неопозитивисты тем самым поме­щают весь мир, все предметы в «мое сознание». Таким образом, с их точки зрения разговор между людьми — это такой процесс, в ходе которого сами «вещи», о которых люди разговаривают, будто бы находятся в сознании этих людей.

Субъективные идеалисты утверждают далее, что бе­седующие вовсе не должны прибегать к понятиям и свя­зывать слова с определенными понятиями. «Вещи» (т. е. комплексы ощущений) находятся в сознании людей, и они вольны называть эти «вещи» любыми словами. Понятия идеалисты объявляют совершенно излишними абстракция­ми, сеющими иллюзии.

Можно ли сохранить позиции материализма, если при­знать слово только некоторым звучанием, непосредствен­но соотносимым с предметом, минуя отражение этой вещи в человеческом мозгу? Как только мы отдаем себе отчет в том, что вещи существуют вне нас, становится ясно, что когда двое разговаривают, например, о Волге, то ни го­ворящий, ни слушающий не имеет в своей голове самой Волги (которая существует вне их голов и, возможно, за тысячу километров от беседующих). В действительности тот, кто произносит слово «Волга», имеет в этот момент в своей голове отражение этой реки, этот человек связы­вает со словом «Волга» определенное значение, понятие об одной из великих рек нашей родины. У слушающего это слово вызывает в сознании отражение этого же явле­ния. Благодаря этому и достигается взаимное понимание между этими собеседниками.

Если в голове говорящего в момент произнесения дан­ных слов нет отражения определенных вещей, нет опреде­ленных представлений и понятий, если эти слова для говорящего не связаны ни с каким значением и, следова­тельно, для него бессмысленны; если они — как учат нео­позитивисты — лишь пустой звук, этикетка, то такие слова не могут служи гь общению между людьми. Озна­чать название вещи в этом случае слово не может, ибо данной вещи нет ни перед глазами говорящего, ни в его сознании. Иначе пришлось бы признать, что вещи нахо­дятся не вне нас, а в нас, в нашем сознании.

То же справедливо и для слушающего. Если тот, кто произносит данные слова, связывает с ними определенные значения, т. е. если в его мозгу имеется отражение опре­деленных вещей, а у того, кто его слышит, не возникает в мозгу таких же отражений вещей природы, го общение не может состояться. Общение при помощи языка имеет место лишь там, где люди, вступающие в это обще­ние, связывают со словами определенный смысл, для них в общем одинаковый. Этот смысл слов не может быть ничем иным, как отражением в сознании говорящих и слушающих вещей, явлений, находящихся вне сознания.

А. И. Смирницкий справедливо указывает, что хотя «звучание слова... необходимо для осуществления обще­ния, но оно недостаточно для того, чтобы применение сло­ва действительно осуществилось. Необходимо, чтобы че­рез посредство звучания то, что имелось в сознании одного человека, вошло в сознание другого человека, чтобы мысль одного стала известной другому. Для этого необхо­димо, чтобы звучание сопровождалось значением, причем оно должно сопровождаться значением и в сознании го­ворящего, и в сознании слушающего...» '

Связывать слова непосредственно с вещами, а не с отражениями вещей в мозгу человека, утверждать, будто слова могут непосредственно называть вещи (минуя их отражение в голове человека),—значит допускать «сме­шение значения слова и обозначаемого предмета или яв­ления — смешение, к которому... имеется некоторое сти­хийное тяготение» 2. Так как звучание становится словом и служит общению лишь при условии, что оно сопровож­дается значением и в сознании слушающего и в сознании говорящего, то отождествление значения слова с предме­том равносильно признанию того, что этот предмет нахо­дится в сознании беседующих.

Никакое звучание, лишенное значения, нельзя при­знать словом. Вопреки утверждению неопозитивистов не существует бессмысленных слов, слов, лишенных какого бы то ни было значения. Вопрос, таким образом, сводится к выяснению того, что собой представляет значение слова. На этот вопрос могут быть даны два взаимоисключающих друг друга ответа: либо значение слова есть нечто не­зависящее от объективной действительности, свободное творение нашего сознания; либо значение слова есть от­ражение действительности в голове человека. Только соли­псист может согласиться с первым из этих ответов, грубо противоречащим всем данным науки и практики. Связь

между звучанием слова и обозначаемым предметом или явлением, конечно, имеется, но она не прямая и непосред­ственная, и- ее -нет помимо отображения предмета или явления в сознании. Следовательно, слово нельзя рассмат­ривать как «чистый знак», хотя бы и материальный, как чистое звучание, как нечто внешнее значению, как нечто внешнее тому отражению действительности в мозгу чело­века, с которым это слово органически связано. Значение слова — это то отражение объективной реальности, кото­рое закреплено в слове, органически связано с ним, не­отделимо от него.

Научное понимание языка как средства общения тре­бует признания, что звукосочетание становится словом лишь в том случае, если оно связано с определенным от­ражением в голове человека явлений действительности. Значение слова «это — известное отражение в созна­нии того предмета или явления, о котором идет речь, его более или менее верная или неверная копия, некоторый слепок с него. Будет ли это представление или поня­тие — пока не существенно» '.

Каким же должно быть отражение вещей объектив­ного мира, чтобы мог происходить на этой основе успеш­ный и плодотворный обмен результатами познаватель­ной деятельности, без которого невозможны совместные действия людей, невозможно общественное производство?

На известной ступени познания, а именно: на ступени живого созерцания, предметы объективного мира отража­ются в голове человека в реальном, конкретном, индиви­дуальном своеобразии и богатстве присущих им особен­ностей. Но даже в представлении (которое ближе всего к понятию) существенное, необходимое, общее не отделе­но от несущественного, случайного, индивидуального.

«Представление ближе к реальности, чем мышле­ние? — ставил вопрос В. И. Ленин и отвечал: — И да и нет. Представление не может схватить движения в ц е-лом,, например, не схватывает движения с быстротой 300.000 км. в 1 секунду, а мышление схватывает и должно схватить. Мышление, взятое из представления, тоже отра­жает реальность...» 2, но глубже, полнее, шире, ибо оно вскрывает общее. Вот почему слова (которые Не обяза­тельно возникают с возникновением представлений, их нет, например, у высших животных) всегда находятся в тесной, необходимой, неразрывной связи с понятиями, суждениями, умозаключениями, вообще с абстрактным мышлением, которое мы встречаем только у человека!.

В своей сгагье ^0 значении слова» Л. С. Ковтун убе­дительно возражает против взгляда, связывающего слово не с абстрактной мыслью, не с понятием, а с представле­нием. При эгом он резонно указывает на то, «что слово может вызвать и вызывает у говорящего представление о предмете, однако для существования представлений слова вовсе не необходимы» 2.

В. И. Ленин неоднократно подчеркивал, что «всякое слово (речь) уже обобщает...», что «в языке есть только общее»3.

В. И. Ленин показал, широко пользуясь примерами местоимений, что, какое бы слово мы ни взяли, оно обя­зательно относится к множеству явлений, оно говорит о том общем, что есть во множестве явлений (что вовсе не мешает использовать слова для выражения единичного понятия об отдельном явлении). Слово, следовательно, выражает понятие об этих явлениях, ибо именно понятие отражает своей всеобщностью объективно существующую связь вещей, явлений действительности, объективно суще­ствующую общность этих вещей, явлений.

Слова В. И. Ленина «в языке есть только общее» озна­чают, что все в языке так или иначе участвует в выраже­нии, фиксировании, закреплении мысли. При этом следует иметь в виду, что мысль представляет собой единство общего и отдельного, что она отражает обе эти стороны действительности. В. И. Ленин специально отмечает оши­бочность гегелевского замечания о том, будто «нельзя выразить в языке то, что думают», ибо язык якобы не по­зволяет называть отдельное. «Почему нельзя назвать от­дельного? — ставит вопрос В. И. Ленин и отвечает:— Один из предметов данного рода (столов), именно отли­чается от остальных тем-то» '. Здесь В. И. Ленин показы­вает, что, пользуясь словами, выражающими общее, мы отлично можем выражать и общие, и единичные понятия, называть и общее, и oi дельное в действительности.

Слова, выражая понятия, относятся и к тому, что имеется во множестве явлений, и к тому, что присуще еди­ничному явлению. Мы всегда имеем возможность пока­зать, в каком именно смысле употреблено в данном кон­кретном случае слово.

— Например, слово «стол», фиксирующее и выражающее общее понятие, употребляется не только для обозначения «стола вообще». Словом «стол» я пользуюсь, когда говорю сыну «стол завален твоими книгами», т. е. когда речь идет о конкретном единичном столе. Было бы большой ошибкой из того, что всякое слово выражает общее, сде­лать вывод, что, пользуясь языком, мы можем говорить лишь о «человеке вообще», о «доме вообще», о «городе вообще» и т. д., что язык не дает нам возможности сооб­щить что-либо друг другу о единичном определенном че­ловеке (например, о своем отце), о единичном доме (на­пример, о доме, где родился Л. Н. Толстой), о том или ином единичном городе и т. д. Фиксируя и выражая поня­тия (каждое из которых отражает все вещи и явления из­вестного рода), слово относится к каждому явлению, от­раженному в этом понятии.

Контекст, в котором употребляется слово, обстановка, к которой оно приурочивается, позволяют нам с полной ясностью показать нашему собеседнику (или читателю), имеем ли мы в данном случае в виду «стол вообще» или какой-либо конкретный стол. В ряде случаев приходится употребить большую группу слов (каждое из которых не­сет в себе общее) для того, чтобы обозначить индивиду­альное явление (например, «второй от окна стол в последнем ряду столов в аудитории № 15 такого-то института в таком-то городе»).

Поскольку понятие отвлечено от множества предметов известного рода и отражает существенные черты, общие всем этим предметам, оно, естественно, отражает любой предмет данного рода (или, как говорят иногда, понятие «приложимо к любому из предметов данного рода»), ибо любой из этих предметов обладает общими чертами, отра­зившимися в понятии.

Приложимость слов к отдельным вещам, отраженным в понятии, является следствием того, что язык, в том числе его словарный состав, служит обмену мыслями, в том числе понятиями, между людьми.

Следовательно, быть только названием, ярлыком, не участвуя в закреплении понятий и суждений, слово не мо­жет. Такие звукосочетания не являются словами. Они не могут служить общению и взаимному пониманию и потому не являются языковыми явлениями.

В качестве иллюстрации своего утверждения о том, что слова представляют собой ярлыки, Карнап приводит «словесный ряд» — «Piroten karulieren elatisch», уверяя, что эта абракадабра представляет собой предложение, «коль скоро нам известно, что «Piroten» — имя существи­тельное (множественного числа), «karulieren»—глагол (3 лица, множественного числа, изъявительного наклоне­ния), a «elatisch»—наречие...»'. Чтобы убедиться в не­состоятельности этой «иллюстрации», достаточно сравнить ее с футуристским «Дыр бул шыл убещур скум», где сразу видно, что перед нами не только полное отсутствие мысли, но и полное отсутствие слов и предложений. Чем отли­чается от этого вымысла вымысел Карнапа? Тем, что в нем использованы присущие словам немецкого языка окончания «en», «ieren», «atisch».

Объявив, что перед нами знаки, ярлыки, лишенные каких бы то ни было значений, нам тайком подсовывают словесные окончания, имеющие вполне определенные зна­чения в живом языке живого народа. Ведь с окончанием «en» связано знание того, что речь идет о нескольких или многих объектах, с окончанием «ieren» — знание о действии, совершаемом в настоящее время несколькими или многими лицами, в числе которых нет ни говорящего, ни тех, к кому он обращается, а с окончанием «atisch» — знание о том, что действие осуществляется некиим образом. Хотя эти значения реализуются в языке лишь тогда, когда данные окончания присоединяются к реальным словесным основам, но они тесно связаны именно с звучаниями этих окончаний и представляюг собой отражения объективно существующих предметных отношений. Считать эти окон­чания лишенными значения нельзя, ибо в этом случае речь была бы понятна и без них, чего, как известно, не бывает.

Поэтому заявление Карнапа о том, что «вовсе не тре­буется знать значения слов» ', не соответствует действи­тельности. Его «словосочетание» не только не содержит понятий, оно не содержит и слов и поэтому стоит вне мысли и вне языка. И если здесь создается видимость предложения, то лишь потому, что в этот пустой ряд зву­чаний привнесены кусочки живого языка, вырванные из его живой ткани. Эти кусочки имеют значения, с их по­мощью в действительных словах выражаются понятия, мы это знаем, чем и злоупотребляет идеалист-семантик.

«Слово — не механический звук. Оно — живой низший организм речи»,— писал В. Г. Короленко, подчеркивая важность того, чтобы слово «само было живое, понятное, родное, чтобы оно было неотделимо от понятия. Только тогда понятия ассоциируются в сложный организм речи...» 2.

*    * *

Все слова обладают значением, своими значениями слова обязательно участвуют в закреплении понятий, яв­ляющихся обобщенным и отвлеченным отражением дей­ствительности.

Что же собою представляет значение какого-нибудь конкретного слова в определенном языке, известное всем владеющим этим языком? Что представляет собой зна­чение слова, на основе которого люди пользуются этим словом в речевом общении, обмениваясь мыслями и дости­гая взаимного понимания?

Для решения этого вопроса необходимо учесть по крайней мере четыре обстоятельства:

 

 1) Люди, принадлежащие к различным социальным слоям общества, -к различным профессиям, к различным возрастным группам, имеющие различный жизненный опыт и познания, имеют об одних и тех же явлениях дей­ствительности понятия различной степени точности, широ­ты и глубины. Горожанин, например, имеет поверхност­ное, неглубокое понятие о пшенице, относительно которой агроном имеет несравненно более точное и богатое поня­тие. Понятие инженера-строителя о звезде несравненно беднее соответствующего понятия у профессора астроно­мии. Не все признаки, мыслимые в понятии (т. е. не все его содержание), и не все предметы, отражением которых это понятие является (т. е. не весь объем этого понятия), в равной степени хорошо известны всем людям, владею­щим определенным языком. И тем не менее все эти люди, пользуясь в разговоре различными словами, вполне по­нимают друг друга, ибо придают этим словам одинаковое значение.

Происходит это потому, что в качестве значения того или иного слова в данном языке используется не все пол­ностью содержание соответствующего понятия, а лишь некоторая его часть, известная всем членам общества '. Например, содержание понятия «звезда» «самосветяще­еся небесное тело, по своей природе сходное с Солнцем и, вследствие огромной отдаленности, видимое как светя­щаяся точка»2 множеству людей, владеющих русским языком, не полностью известно, хотя каждому из них из­вестно значение слова «звезда» (видимая на небосводе в безоблачную ночь светящаяся точка) 3.

Значение слова в данном случае оказывается уже со­держания соответствующего понятия, поскольку в это значение входит лишь часть содержания понятия, другими словами: значением этого слова в русском языке является понятие, известное всем, кто владеет этим языком; содер­жание и объем этого понятия отличаются от содержания и объема научного понятия, выражаемого научным терми­ном «звезда» '.

'2) Понятие всегда выступает в качестве значения ка­кого-нибудь слова или группы слов. С другой стороны, в значении слова всегда так или иначе содержится понятие. Однако понятие, содержащееся в общепринятом в языке значении слова, отличается от научного понятия, закреп­ленного в этом слове. Но в значении слова содержится не только понятие. Поэтому нам представляется, что Л. С. Ковтун не прав, когда он говорит: «Значение сло­ва — это реализация понятия средствами определенной языковой системы... Мы не имеем никаких оснований сом­неваться в адекватности значения слова понятию»2. Такое отождествление значения слова и понятия неправомерно.

Было бы ошибкой понимать связь языка с абстракт­ным мышлением в том смысле, будто язык вовсе не свя­зан с формами отражения, возникающими на ступени жи­вого созерцания, а также с эмоциями, с актами воли и т. д. Это значило бы отрывать абстрактное мышление от той основы, на которой оно возникает. Связь понятий с восприятиями и представлениями, с активной работой воображения никогда не может исчезнуть, она необхо­дима не только для возникновения, но и для самого су­ществования понятий. Понятия возникают и существуют в головах живых людей с их разнообразнейшими эмо­циями, настроениями, желаниями, стремлениями, с кото­рыми понятия всегда тесно связаны.

Поэтому, если в словах находят свое закрепление мысли, понятия и суждения, то вместе с ними и в связи с ними в словах находят свое закрепление восприятия и представления, которыми в большей или меньшей мере «обрамлена» каждая отвлеченная мысль. Кроме того, в словах закреплены чувства, настроения, желания, устрем­ления человека, его эмоциональная реакция на действи­тельность, в том числе эмоциональная окрашенность его отношения к тому, что он говорит, к его сообщению. Этой цели служит и огромное разнообразие форм слова (сын, сынок, сыночек, сынишка), и его фразеологическое окру­жение, и различие его роли в составе предложения (син­таксическая функция), и разнообразие его связей с дру­гими близкими и далекими по смыслу словами, и ситуа­ция, к которой оно приурочивается,— все это служит выражением не только тончайших оттенков понятий, но и тончайших оттенков чувств, настроений и т. д.

Кроме того, интонация (восклицание, недоумение, возмущение, решительность, нежность и т. д.) яв­ляется настолько  важным  обрамлением  для  вы­ражения понятий (в том числе и понятий о наших чувст­вах, желаниях и т. п.), что обычно мы подвергаем сомне­нию истинность того, что сообщает нам человек о своих чувствах и желаниях, если интонация, с которой произ­несены его слова, не соответствует их содержанию. То же самое следует сказать о порядке, в котором произносятся слова и предложения, о связности или бессвязности речи, о ее стройности или отрывочности.

Наконец, в слове имеется эстетическая сторона: слово может быть изящным или тяжеловесным, ясным или не­внятным, сухим или страстным — вообще красивым или некрасивым.

В мыслях человека находят свое отражение решительно все явления, с которыми человек имеет дело: и внешний мир (явления природы и общества), и сфера сознания (чувства и настроения, желания и стремления человека). «...Все, что побуждает человека к деятельности, должно проходить через его голову: даже за еду и питье человек принимается под влиянием отразившихся в его голове ощущений голода и жажды, а перестает есть и пить по­тому, что в его голове отражается ощущение сытости» '.

Никто из нас не в состоянии высказать никакого пред­ложения относительно своих чувств и желаний, прежде чем он узнает, что испытывает эти чувства или желания, т. е. прежде, чем эти чувства или желания отразились в его мозгу в виде мыслей. Мы не можем высказать пред­ложение относительно наличия у нас таких чувств или желаний, которые еще не прошли сквозь их осмысление.

Высказывая подобные предложения, мы выражаем суждения, мысли о наших желаниях или чувствах. Эти суждения могут быть истинными (если мы действительно испытываем те чувства, желания, о которых сообщаем как испытываемых нами) или ложными (если мы этих чувств, желаний в действительности не испытываем).

Язык чрезвычайно богат средствами выражения жела­ний, настроений, чувств. Передавая понятия о наших чув­ствах и настроениях, слова вместе с тем передают самые тонкие нюансы, оттенки этих чувств. Точно так же у тех, кто слышит эти наши высказывания, непосредственно под действием нашей речи возникает не само наше желание или чувство, а лишь мысль о том, что его собеседник испы­тывает данное желание или чувство. Именно это и озна­чает, что слушающий понимает мои слова, между мною и этим человеком происходит общение, обмен мыслями о моих желаниях и чувствах.

Разумеется, мои слова могут вызвать у собеседника не только мысли о моих чувствах или желаниях. Они могут вызвать у него и собственные определенные желания и чувства. Но это может произойти лишь при условии, что мои слова «дошли» до собеседника, т. е. что под действием этих слов у него возникла мысль, которую я ему сообщал.

Кроме того, чувства и желания, возникающие под дей­ствием моих слов у собеседника, вовсе не должны непре­менно совпадать с моими чувствами и жел"аниями, о ко­торых я ему сообщил. Его чувства могут оказаться даже прямо противоположными тем моим чувствам и жела­ниям, о которых я ему сказал. Мое заявление, вовсе ни­чего не говорящее о моих чувствах и желаниях, может вызвать у собеседника исключительно сильные чувства, желания или настроения, а сообщение о самых горячих моих чувствах и желаниях может вовсе не возбудить ни­каких чувств, желаний у собеседника.

Все указанные обстоятельства объясняются тем, что эмоциональная реакция собеседника на мои слова всегда опосредована пониманием того, что я сказал, иначе го­воря — всегда связана с передачей моих мыслей собеседнику. Это положение энергично защищает чешский язы­ковед Фр. Травничек (Брно), точку зрения которого мы разделяем. Он пишет: «Слова... общепонятны потому, что они выражают одну из форм мышления, а именно — поня-1ия» '. «...Слова, о которых мы говорим, что они выра­жают чувства, на самом деле выражают понятия, резуль­таты познавательной деятельности нашего мышления, с которым связаны психические процессы, называемые чув­ствами... Дедушка выражает то же самое понятие, что и слово дед. Но, кроме того, подобные слова выражают и определенное чувство...» 2

«Эмоциональная атмосфера», которая окружает логи­ческое значение слова, имеет место лишь при условии, что это значение имеет место. Самостоятельно, изолиро­ванно, независимо от этого значения эта атмосфера не су­ществует. Но из сказанного явствует, что в значение слова вместе с понятием входят все многочисленные оттенки эмоциональной, стилистической, эстетической окраски слова.

Все эти элементы значения слова, не играющие в боль­шинстве случаев существенной роли при использовании слова в отвлеченном логическом рассуждении, приобре­тают важную роль в обычном речевом общении и в осо­бенности в художественном творчестве. Учитывая это, приходится признать, что в этом аспекте значение слова оказывается шире закрепленного в нем понятия, посколь­ку последнее образует основной, необходимый элемент значения слова, но не исчерпывает собой всего этого зна­чения.

Эгим следует, по-видимому, объяснить одну из тех трудностей, с которыми встречаются переводчики. В то время как сравнительно нетрудно найти в другом языке слово, регистрирующее понятие, закрепленное в слове языка, с которого делается перевод, значительно труднее найти такое слово (или словосочетание), стилистическая и эмоциональная окраска которого в данном фразеологиче­ском окружении, в данной ситуации была бы в другом языке той же, что и в языке, с которого делается перевод. Это объясняется тем, что указанные оттенки значения слова, его смысловые связи с другими словами, способы его сочетания с другими словами определяются семанти­ческой системой данного языка, характеризующей собой одно из качественных отличий данного языка от всех других.

3) Внимательное рассмотрение того, как практически используется в обмене мыслями между членами обще­ства то или иное слово, показывает, что слово выступает в различных условиях, в различных конкретных актах ре­чевого общения в огромном многообразии значений. Даже рассматривая какое-нибудь слово лишь на определенном этапе развития языка, трудно полностью обозреть все многочисленные значения, в которых оно употребляется. При этом различие этих значений одного и того же слова в различных условиях его употребления затрагивает не только эмоциональную и стилистическую «атмосферу», окружающую логическое, понятийное ядро значения сло­ва, но и сами понятия, этим словом выражаемые. Иначе говоря, одно и то же слово в различных актах речевого общения обычно выражает не одно и то же, а более или менее различные понятия и оттенки понятий, что имеет место даже в научной терминологии, где смысловые гра­ницы слова относительно наиболее определенны (укажем, например, на термин «сознание» в философии).

Разумеется, не все значения, в которых более или ме­нее часто употребляется слово в отдельных актах речевого общения, являются значениями этого слова в языке. Из всех фактически встречающихся применений данного сло­ва в язык входят лишь те его значения, которые получили общественную санкцию и, таким образом, стали неотъ­емлемой частью общенародного языка. Однако и этих общественно осознанных и прочно вошедших в язык зна­чений у одного и того же слова (мы здесь не говорим об омонимах) бывает несколько. При этом все значения дан­ного слова закономерно связаны между собой не только на основе связи содержания лежащих в основе этих зна­чений понятий, но и на основе присущей лишь данному языку семантической системы.

В. В. Виноградов приводит такой пример. Основными значениями русского слова «хребет» являются: «спина, позвоночник» и «цепь гор, тянущихся в каком-нибудь на­правлении». Во французском языке этим двум значениям соответствует не одно, а различные слова. К этому можно прибавить, что каждому из этих французских слов также принадлежит несколько значений, которым в русском языке соответствует не одно, а несколько различных слов. В частности, значения французского слова dos выражают­ся в русском языке словами: спина, нижняя сторона листа, корешок книги, подъем ноги, тыльная сторона кисти и т. д.

Таким образом, слово представляет собой единицу языка, характеризуемую не только единством фонетиче­ского и грамматического состава, но и единством всех его значений. И в фонетическом, и в грамматическом, и в се­мантическом отношениях слово закономерно соотнесено с системой данного языка.

В семантическом отношении слово представляет собой систему значений, закономерно связанных между собой и со всеми другими единицами языка. Поскольку ядро каж­дого из значений слова составляет понятие, то каждое слово оказывается связанным не с одним, а с рядом поня­тий. Тут могут быть и понятия о предметах, процессах и отношениях в природе и в обществе, и понятия об отно­шениях между словами и предложениями (грамматиче­ские понятия), и понятия о духовной жизни человека, о его чувствах и мыслях, в том числе и понятия об отноше­ниях между мыслями — о логических отношениях.

При этом то обстоятельство, что в данном слове объ­единены именно данные понятия, определяется не только связью содержания и объема этих понятий, но и системой смысловых связей, присущей данному языку, качеством и закономерностями семантической системы данного язы­ка. Здесь обнаруживается широта значения отдельно взя­того слова по отношению к отдельно взятому понятию в том смысле, что в слове получает свое закрепление не одно, а ряд понятий.

4) Органическая смысловая связь слова с другими словами и смысловыми единицами языка обнаруживается далее в «несвободных значениях» слова, т. е. в тех его значениях, которые реализуются лишь в определенных ус­ловиях фразеологического окружения, синтаксической роли слова или в определенной ситуации. Это касается не только служебных и модальных слов, но решительно всех слов. Во всех случаях, когда слово имеет определенное значение лишь в определенном сочетании с другими сло­вами, оно выражает понятие (ядро этого значения) лишь в «содружестве» с этими другими словами. Кроме того, есть понятия, для выражения которых всегда необходима группа слов, например «Тридцатая годовщина опублико­вания апрельских тезисов В. И. Ленина». В этом аспекте любое входящее в эту группу слово оказывается уже понятия, оно выражает понятие только совместно с дру­гими словами. Без любого слова (из числа слов, выра­жающих такое понятие) это понятие не может быть вы­ражено, но нельзя ни про одно из этих слов сказать в дан­ном случае, что оно «заключает в себе это понятие», а следует сказать, что оно «участвует в выражении этого понятия».

Смысловое содержание слов, принадлежащих к различным разделам словарного состава

Попытаемся рассмотреть этот вопрос на материале русского языка, где в словарном составе различают десять частей речи: имя существительное, имя прилагательное, имя числительное, местоимение, глагол, наречие, предлог, союз, междометие и частицы. «Части речи, ч то-л и б о н а-з ы в а ю щ и е, распадаются прежде всего на два больших класса: части речи знаменательные и части речи служебные. Первые отражают действитель­ность в ее предметах, действиях, качествах или свой­ствах, напр.: родина, столица, дом, жить, работать, совет­ский, революционный, наш, пять, семеро, первый, спокойно, наверняка, наизусть, вполне. Вторые отражают отно­шения между явлениями действительности, напр.:

сижу на стуле, дом у реки, отец и мать» '.

Таким образом, к классу знаменательных слов рус­ского языка относятся: имя существительное, имя прила­гательное, имя числительное, местоимение, глагол и наре­чие. К классу же слов служебных относятся предлоги, союзы и частицы. Эти два класса охватывают почти весь словарный состав русского языка (кроме междометий). В отношении этих классов подчеркивается, что в них слова связаны с отражением в голове человека предметов объ­ективной действительности, их свойств, состояний, дейст­вий и объективно существующих отношений между этими предметами. Наша задача, таким образом, сводится к установлению: 1) являются ли эти отражения (с которыми связаны знаменательные и служебные слова) абстрактными мыс­лями (или же они представляют собой формы живого созерцания — восприятия и представления);

3) если эти отражения являются отвлеченными мыс­лями, то что представляют собой эти мысли: понятия, суждения (включая сюда вопросы и побуждения), умоза­ключения, или же это мысли, не являющиеся ни тем, ни другим, ни третьим, а чем-то четвертым. В последнем случае нужно выяснить, что же представляет собой это «четвертое».

Относительно первого из этих вопросов нам представ­ляется возможным ограничиться следующими соображе­ниями. Выше уже подчеркивалось, что понятия возникают лишь на основе восприятии и представлений, на основе работы воображения, что эта тесная связь понятий с фор­мами живого созерцания имеет место всегда, когда мы оперируем понятиями; что именно поэтому логическое ядро значений слов обрастает всегда более или менее тесно связанными с ним чувсгвенными образами. Но вме­сте с тем слово служит общению, взаимному пониманию людьми друг друга лишь потому, что оно имеет в языке значения, известные всем, владеющим этим языком; что эти общие всем людям данного народа значения всех слов представляют всегда обобщенные, а поэтому и от­влеченные отражения весьма различных во всех отноше­ниях и лишь в немногом сходных предметов, свойств и связей объективной действительности; что такой степени обобщения и отвлечения восприятия и представления без абстрактного мышления (как это имеет место у высших животных) не могут дать; что, следовательно, как под­черкивал В. И. Ленин, «чувства показывают реальность;

мысль и слово — общее» '.

Нам кажется, все сказанное по этому поводу выше по­зволяет утверждать, что отражения действительности, выступающие в качестве значений слов, представляют собой отвлеченные мысли, продукты второй ступени познания, тесно связанные с формами отражения, полу­ченными путем живого созерцания, но не сводящиеся к ним.

Что касается Еопроса о том, какие именно формы мысли — понятия, суждения, умозаключения или иные формы — имеют здесь место, то нам представляется, что нет никаких оснований выдвинуть какую-то четвертую форму мысли, кроме этих трех, и дальнейшее конкретное рассмотрение различных разрядов слов должно подтвер­дить этот взгляд.

Рассмотрим знаменательные слова. С логической точки зрения объединение имен существительных, прилагатель­ных, числительных, местоимений, глаголов и наречий в один класс может быть связано с той общей чертой всех этих частей речи, что каждое из слов, принадлежащих к этому классу, способно самостоятельно выражать субъ­ект или предикат суждения.

В этом нетрудно убедиться. «Дождь идет» — имя су­ществительное выражает субъект, а глагол—предикат суждения.

«Суд людей говорит человеку: — Ты — виновен!» (Горький). Здесь субъект и предикат выражены местоиме­нием и прилагательным.

««Мой месяц, мои звезды»,—думала наша Козявоч-ка...» (Мамин-Сибиряк)—субъект (S) и предикат (Р) вы­ражены именем существительным и местоимением.

«Я — первый» — здесь S и Р выражены местоимением и прилагательным.

«Ну давай вместе воров ловить, коли так. Я — справа, ты — слева» (Салтыков-Щедрин) — S и Р выражены ме­стоимением и наречием.

«Кинулись газетину Невинномыских покупать, ан там — чисто!» (Короленко) — S и Р выражены наречиями.

Поскольку ответ на вопрос может быть неполным, т. е. содержать лишь словесное выражение предиката соответ­ствующего суждения (субъект которого в данном случае подразумевается), то знаменательные слова могут в таких случаях выступать как самостоятельные высказывания («Кто он? — Коммунист?». «Где книги? — Там». «Кто это? — Я». «Сколько их? — Восемь» и т. д.).

Эта общность логической роли слов, принадлежащих к данному классу, возможно, также играла известную роль при их объединении в разряд знаменательных, по­скольку еще со времен Аристотеля к понятиям относили лишь те мысли, которые выступают в роли субъекта или предиката суждения. Этим же, возможно, объясняется тот факт, что наличие понятий в значениях знаменательных слов не вызывает сомнений у большинства лингвистов.

Впрочем, существует мнение, что и среди знаменатель­ных слов имеются такие, которые не связаны с понятиями. При этом имеются в виду не только местоимения, но даже имена существительные, а именно: собственные имена.

Рассмотрим ближе этот вопрос.

В логике давно установлен тот факт, что наряду с об­щими понятиями (дом, река) существуют понятия индиви­дуальные (Ломоносов, Москва). Различение индивидуаль­ных и общих понятий тесно связано с логическим учением о суждении, различающим суждения единичные, частные и общие. Субъектом единичного суждения обычно явля­ется понятие индивидуальное. Отрицание существования индивидуальных понятий привело бы к ряду нелепостей. Например, в этом случае оказалось бы, что в суждении «Ломоносов — гениальный ученый» имеется лишь преди­кат, а место субъекта пустует; вместо понятия (субъекта) на этом месте окажется метка, знак, этикетка, ярлык и т. п.

Тем не менее существует мнение, что индивидуальных понятий вообще нет, что «Москва» или «Ломоносов» — это слова — ярлыки, этикетки, навешиваемые непосредственно на вещи и никак не связанные с понятием.

В качестве довода в пользу взгляда «собственное имя— это этикетка» выдвигается такое соображение: одно и то же собственное имя может быть и именем человека, и на­званием реки, и кличкой собаки, и обозначать сорт конфет и название ресторана. Вне контекста, говорят, невоз­можно даже приблизительно определить, к какому кругу предметов относится данное собственное имя. Напротив, нарицательное имя, говорят сторонники этого взгляда, имеет вне контекста вполне определенное значение. Если это даже омоним, то можно точно определить все его зна­чения. Мы не можем по своему произволу расширить сферу его значений, она обусловлена законами развития языка.

Прежде всего следует подчеркнуть, что если бы даже указанное различие между собственными и нарицатель­ными именами носило тот абсолютный характер, который ему приписывается в приведенном только что рассужде­нии, то и в этом случае из данного различия никоим обра­зом не следует, что собственное имя не выражает понятия. Ведь если даже безоговорочно согласиться с этим рассуждением, то окажется, что, имея вполне определенный смысл в контексте, собственное имя теряет эту определенность значения вне контекста. Следовательно, в контексте и «Петр», и «Москва», и «Кавказ» выражают вполне опре­деленные понятия. Но ведь реально, в жизни, собственное имя, как и любое другое слово, выступает только в контек­сте, и только в этом случае оно служит общению и взаим­ному пониманию. Мы, разумеется, в целях исследования можем рассматривать собственное имя вне контекста. Но эта абстракция будет научной лишь при условии, что мы не будем забывать, что собственное имя, как и любое дру­гое слово, становится языковым явлением, лишь обслужи­вая общение, обмен мыслями. А это имеет место лишь в конкретных условиях, следовательно, в конкретном кон­тексте.

Человека, который ни с того ни с сего произнес бы «дом» или «дядя», мы бы поняли столь же плохо, как если бы он вне всякой связи с обстановкой произнес «Лена» или «Кавказ». Наоборот, в реальной действительности и произносящий и слушающий связывают со звукосочета­ниями «Лена», «Кавказ» понятия об определенных пред­метах действительности, и только поэтому они понимают друг друга. Если бы та неопределенность, о которой гово­рится в приведенном рассуждении, имела место в действи­тельности, употребление собственных имен исключало бы взаимное понимание. Если один из собеседников связывает со звукосочетанием «Лена» понятие о своей сестре, а дру­гой понятие о великой сибирской реке, то они не поймут друг друга. Это в равной мере относится и к именам соб­ственным и к нарицательным. Если тот, кто произносит «дядя», имеет в виду мужчину вообще, а его собеседник имеет в виду брата своего отца, то собеседники также не поймут друг друга.

Итак, признание того, что собственное имя вне контек­ста теряет определенный смысл, вовсе не означает, что оно не выражает понятия. Напротив, это признание исходит из того, что в контексте (т. е. в реальной действительности) собственное имя выражает всегда вполне определенное понятие.

Далее следует подчеркнуть, что само различие между значением собственного и нарицательного имен в контек­сте и вне контекста весьма относительно. С одной стороны, неверно, что сфера значений знаменательного слова вполне определенна, что можно точно указать все его значения. «...Очень трудно,— говорит В. В. Виноградов,— разграни­чить и передать все значения и оттенки слова даже в дан­ный период развития языка, представить со всей полнотой и жизненной конкретностью роль слова в речевом обще­нии и обмене мыслями между членами общества» \. Ведь любое нарицательное имя может выступить как собствен­ное («коммунист», «борец», «кольцо» и т. д.). Когда мы определяем значения такого слова, взятого вне контекста, мы от этих случаев сознательно отвлекаемся, касаясь лишь тех значений, которые закреплены общественной практи­кой и представляют собой не отдельные применения слова, а его значения в языке народа, известные всем, кто вла­деет этим языком. Если так же подойти к собственному имени, то мы имеем не меньшую возможность определить его обычное значение («Лена» — человеческое существо женского пола). Поэтому, когда мы услышим слова «Лены нет», то, не зная, в связи с чем они высказаны, мы скорее всего поймем их в том смысле, что речь идет о женщине. Мы при этом можем, конечно, ошибиться. Но мы можем с неменьшей вероятностью ошибиться, услышав слова «агронома нет», если нам неизвестно, что в данном случае имелся в виду член естественно-научного кружка.

Иллюстрацией этого может служить следующий отры­вок из «Записных книжек» А. П. Чехова:

«Дай-ка порцию главного мастера клеветы и злословия с картофельным пюре.

Половой не понял... Поч. строго поглядел на него и сказал: Кроме!

Немного погодя половой принес языка с пюре — зна­чит, понял».

Здесь целое словосочетание (не включающее в себя ни одного собственного имени), к тому же примененное во вполне определенной ситуации и в сочетании с определен­ными словами «дай-ка» и «с картофельным пюре» все же оказалось трудно доступным пониманию.

Ясно, что видеть в многозначности признак, отличаю­щий собственные имена от нарицательных, нельзя, ибо многозначность присуща обоим этим разрядам слов.

С другой стороны, совершенно неверно считать, что круг значений собственного имени безграничен. Пиджак или коробку спичек Петром не называют. Мы имеем воз­можность вполне вразумительно объяснить иностранцу смысл слов «Тарас» или «Афанасий», которых нет в род­ном языке этого иностранца. Вместе с тем этот иностранец не поймет нашей речи, не усвоив значения этих слов, в первую очередь понятий, ими выражаемых.

Именно поэтому собственные имена могут употреб­ляться для закрепления и выражения не только индиви­дуальных, но и общих понятий. Когда сообщается: «Стол накрыт», то «стол» фиксирует понятие индивидуальное, от­ражающее собой вполне определенный единичный стол, а не «стол вообще». Когда же говорится: «стол здесь до­стать трудно», то имеется в виду стол вообще.

Точно так же, когда мы читаем у Ленина: «...я назвал Каутского (в своей книге: «Пролетарская революция и ренегат Каутский») лакеем буржуазии» ', то здесь «Каут­ский» выступает как регистрирующее единичное понятие, отражающее вполне определенное отдельное лицо. Когда же говорится: «Журнал этот, стоящий вообще на мелко­буржуазной точке зрения, тем выгодно отличается от пи­саний господ Каутских, что не называет этой точки зрения ни революционным социализмом, ни марксизмом» 2, то для нас ясно, что это же слово имеет своим значением понягие общее, отражающее собой то, что было свойственно всем социал-предателям II и 1Г/2 Интернационала.

Обычно собственные имена выражают понятия индиви­дуальные, и в этом заключается их полезная роль, их основное назначение. Так как любое слово несет в себе общее, то для выражения индивидуального понятия тре­буется целая группа слов («Герой Великой Отечественной войны советского народа, грудью закрывший амбразуру вражеского дота»). Собственное имя («Александр Матро­сов») позволяет заменить эту группу слов одним-двумя словами. Но преимущество, даваемое собственным именем по сравнению с нарицательным в данном отношении, обу­словливает наличие у собственных имен недостатка по сравнению с нарицательным именем в другом отношении:

собственное имя, обладая предельно узким значением в контексте, приобретает весьма широкий смысл вне кон­текста. Таким образом, одно из различий между собственными именами и нарицательными состоит в том, что пер­вые обычно фиксируют понятия индивидуальные, вторые же закрепляют и индивидуальные, и общие понятия. При этом в ряде случаев и собственные имена употребляются для выражения общих понятий. Это различие, следова­тельно, носит относительный характер.

Со сказанным выше тесно связана та отличительная особенность собственных имен, что обычно, т. е. когда они выражают индивидуальные 'понятия, они не заменяют друг друга. Если нарицательные имена «доктор» и «врач» — синонимы, то их в большинстве случаев можно заменить одно другим. Слова же «Петр» и «Иван» можно заменить одно другим лишь в том случае, когда они выражают об­щее понятие. Но когда они выражают понятия индиви­дуальные, такая замена невозможна. Это различие также отнюдь не носит абсолютного характера и вовсе не свиде­тельствует в пользу мнения, будто собственные имена не связаны с понятиями.

В защиту этого последнего мнения указывают также на то, что собственное имя не раскрывает никаких черт пред­мета. Говорят: зная, что предмет называется Леной, я вовсе еще ничего не знаю о его свойствах. Между тем, зная, что предмет называется рекой, я его свойства знаю. На это следует возразить, что само звукосочетание «река» так же ничего не говорит о свойствах предмета, как и зву­косочетание «Лена». Если тот, кто произносит эти слова или слышит их, не связывает с ними известных понятий (т. е. мыслей о существенных признаках предметов), то для него эти звукосочетания вообще словами не яв­ляются '. И здесь дело обстоит с именами собственными и нарицательными совершенно одинаково. Если я впервые слышу слово «река» и никто мне не объяснил его значения, то я столь же мало знаю о существенных признаках, мыс­лимых в этом понятии, как и в том случае, когда я впер­вые услышал слово «Лена». Таким образом, и этот довод сторонников взгляда «собственное имя — это ярлык» сле­дует признать несостоятельным.

К этому вопросу можно подойти еще с одной стороны. Никто не отрицает, что в словах «человек», «мужской», «пол» заключены понятия. Не отрицается также, что в группе слов «человек мужского пола» заключено понятие. Но значение этой группы слов в логическом отношении совпадает со значением собственного имени «Петр». Точно так же совпадает в логическом отношении значение соб­ственного имени «Москва» и группы слов «столица Совет­ского Союза». Как же можно, признавая наличие понятия в этих группах слов, отрицать его наличие в словах, логи­чески однозначных с этими группами?

Заканчивая рассмотрение собственных имен, поставим еще один вопрос: нельзя ли допустить, что значение соб­ственного имени целиком сводится к представлению, хотя бы и общему?

Все читавшие произведения В. Пановой или слышав­шие о них вкладывают одинаковое значение в слово «Па­нова» в данном конкретном его применении и поэтому по­нимают друг друга в речевом общении, когда прибегают к этому слову. Однако сравнительно немного лиц, пользую­щихся этим словом, видели эту писательницу (или ее порт­рет). Конечно, все понимающие данное значение этого слова связывают с ним какие-то представления (неизбеж­но различные у различных лиц). Но взаимное понимание достигается здесь лишь на основе общего для всех значе­ния этого слова: современная советская писательница, ав­тор определенных произведений. Это значение есть отра­жение действительности в нашем сознании. Что собой представляет это отражение? Мысль или образ живого созерцания? Можно ли себе составить представление (хотя бы и общее), которое явилось бы наглядным обра­зом, похожим на всех писательниц нашей родины? Доста­точно поставить этот вопрос, чтобы убедиться, что значе­ние этого слова, в равной мере известное всем, кто им пользуется, может быть только отвлеченной мыслью, по­нятием.

Сказанное еще в большей мере относится к употребле­нию собственных имен в нарицательном смысле. Хотя и в первом и во втором случае имеют место связанные со сло­вом наглядные образные представления, но ни в одном слу­чае значение этих слов не сводится к представлению, всегда оно включает в себя единичное или общее понятие.

Если собственные имена по преимуществу применяются для выражения индивидуальных понятий, то личные Местоимения в этом отношении не отличаются От любого нарицательного слова, поскольку они в равной мере слу­жат и для выражения единичных, и для выражения общих понятий.

В реальной действительности, в общении между людь­ми при помощи языка личное местоимение, как и собствен­ное имя, всегда выражает вполне определенное понятие, хотя широта диапазона выражаемых ими понятийных зна­чений неизмеримо превосходит полисемию собственных имен. Кроме того, грамматический элемент здесь играет более существенную роль. Однако все это не лишает ни­когда местоимение его понятийного содержания.

Широко известно употребление личного местоимения для выражения единичного понятия. Однако общеизвестно широкое их применение и для выражения общих понятий. Это хорошо показывает В. И. Ленин. «...«Это»? — пишет В. И. Ленин.— Самое общее слово... Кто это? Я. Все люди я .. «Этот»?? Всякий есть «этот»» '. И совершенно так же обстоит дело со всеми остальными местоимениями. О зна­чении слова «я» как общем понятии достаточно убеди­тельно говорит то место, которое заняло в истории филосо­фии обсуждение этого понятия. Можно ли считать, что ме­стоимение заключает в себе только представление?

Едва ли кто-нибудь может допустить, что когда Хле­стаков говорит городничему: «Нет, я не хочу! Я знаю, что значит на другую квартиру...», то произнесенное здесь слово «я» городничий связывает с тем представлением о Хлестакове, какое последний имеет сам о себе. Однако, несмотря на различие этих представлений, городничий по­нимает значение этого слова совершенно правильно, со­вершенно так же, как и сам Хлестаков: у обоих с этим сло­вом связано общее отвлеченное понятие о лице, которое говорит. Поскольку в данном случае говорит Хлестаков, он и является объектом данного понятия (подобно тому, как когда я говорю сыну: «стол завален твоими книгами», объ­ектом понятия «стол» является данный единичный стол).

Еще в меньшей мере осуществима попытка свести к од­ним лишь представлениям значения местоимений «он», «она», «оно», «они». Взаимное понимание при пользовании этими словами достигается лишь на той основе, что все владеющие русским языком зна1от, что под этими словами имеются в виду лица и предметы, как угодно рознящиеся между собой и имеющие лишь одну общую черту: о них в данном случае идет речь. Ясно, что, насколько легко мы охватываем все это многообразие явлений действительно­сти одним понятием, настолько же безнадежна попытка охватить их наглядным представлением (которые в той или иной мере здесь всегда имеют место, но не только не исчерпывают собой значения этих слов, но самим говоря­щим не отождествляются с соответствующим понятием).

Поскольку понятия, закрепленные в именах существи­тельных и местоимениях, представляют собой отражения предметов, процессов, свойств и связей реальной действи­тельности, мы при рассмотрении любого из этих слов всегда находим:

а) объект, отражением которого является заключенное в этом слове понятие;

б) понятие, отражающее собой этот объект.

Таким объектом для нарицательного имени существи­тельного «всхожесть» является способность семян к произ­растанию в определенных условиях, выражаемая процен­том семян, нормально проросших за определенный период. Этот объект находит отражение в общем абстрактном по­ложительном понятии, объем которого составляет всхо­жесть любых семян, а содержание — отражение всех тех признаков, которые выше указаны. Часть этого содержа­ния входит в значение слова «всхожесть».

Поскольку человек познает не только материальные яв­ления, но и явления нашего сознания, он и о них образует понятия Эти последние, являясь «отражением отражения», также в конечном счете отражают действительность, хотя и более сложным путем. Один из объектов имени суще­ствительного «вывод» есть суждение, являющееся необхо­димым следствием из других суждений (посылок) в умо­заключении. Отражением этого объекта является общее конкретное положительное понятие, объем и содержание которого определяются данным объектом.

Объектом собственного имени существительного «Ло­моносов» является гениальный русский ученый XVIII в., а объектом местоимения «наше» — все, принадлежащее тем лицам, к числу которых относит себя говорящий. Так дело обстоит в отношении всех знаменательных слов, включая и числительные. Разумеется, числительные имеют свои особенности, от­личающие их от других слов, но выводить отличительную особенность их значений из того, что «пять вообще» не су­ществует самостоятельно в действительности,—значит за­бывать, что «животное вообще» тоже не существует само­стоятельно, значит — игнорировать природу понятия как своеобразного отражения действительности.

«Плод» как таковой, «животное» как таковое и т. п. увидеть невозможно, ибо реально существуют лишь от­дельные яблоки, груши, отдельные представители живот­ного мира и т. п., а наши понятия отражают общие и суще­ственные черты этих предметов. То же следует сказать о понятиях «тяжесть», «скорость», «пять». Понятия о числах в этом отношении ничем не отличаются от всех прочих по­нятий — подобно тому, как нельзя увидеть или взять в руки стоимость, нельзя увидеть такую вещь, как «пять вообще». Но, разумеется, нельзя на этом основании утвер­ждать, что такой вещи в действительности не существует, что объективно, в природе и обществе, нет явлений, отра­жением которых эти понятия являются, что соответствую­щие слова ничего не называют. Это значило бы признать все понятия фикциями.

А. И. Смирницкий, сравнивая слова, называющие реальные предметы, со словами, называющими фантасти­ческие образы, произведения фантазии (русалка, домовой и т. п.), говорит: «Мы имеем два таких случая:

Первый, основной: звучание — значение — предмет (явление) и пр.

Второй, производный: звучание — значение.

Звучание и значение всегда идут вместе, и без соедине­ния того и другого нет слова, тогда как значение и предмет или явление не находятся вместе во всех случаях, хотя во­обще их соединение друг с другом и характеризует основ­ной случай, и самое существование другого, производного случая (без «предметного» звена) обусловлено существо­ванием первого, основного» '. С этим нельзя согласиться. Ведь значения слов представляют собой отражения не только материальных объектов, существующих вне на­шего сознания, но и явлений нашего сознания, наших мыс­лей, фантазий, настроений и т. д. Значение слова «домо­вой» отражает образ, имевшийся (отчасти и ныне имеющийся) в сознании некоторых людей. Для большинства людей, пользующихся русским языком, значение этого слова включает в себя понимание того, что образ этот фантастический, что такого предмета в действительности не существует. Но есть немало явлений, существующих толь­ко в сознании людей: мечта, надежда, сомнение, умоза­ключение, абстракция. Было бы ошибкой заключить, что поскольку абстракцию нельзя увидеть или взять в руки, постольку понятие «абстракция» лишено объекта, что та­кой вещи не существует, вследствие чего данное слово ни­чего не называет, что этому слову, как и слову «пять», называть нечего. Если принять эту точку зрения, то при­дется признать такие понятия, как «мысль», «дедукция», «истина», «заблуждение», «печаль», «гнев» и т. п., также лишенными объекта, беспредметными понятиями, что, ра­зумеется, неверно. Понятия человека о его собственных мыслях и чувствах, о мыслях и чувствах других людей отнюдь не являются беспредметными. Они тоже являются отражением действительности.

Поэтому неверно было бы в логике разделить все поня­тия на понятия о материальных предметах и понятия о яв­лениях сознания, объявив последние беспредметными, ибо они ничего не «называют». Еще более неправомерной пред­ставляется нам такая попытка в языкознании, поскольку не существует никакого принципиального различия между словами, выражающими те и другие понятия. Особенно неправильно, на наш взгляд, зачислять в одну категорию «неназывающих», лишенных объекта в действительности, такие слова, как «абстракция», и числительные. Ведь из та­кого объединения, из утверждения о числительных, будто то, что они выражают, не существует самостоятельно в действительности, а абстрагируется как числовое понятие людьми, может быть сделан вывод, будто «пять» — это только человеческое понятие, некоторое явление сознания, будто кроме как в сознании «пять» нигде не существует.

Остановимся теперь на смысловом содержании слу­жебных слов. Если предлоги и союзы заключают в себе понятия, то раскройте содержание понятий «в, над, между, и, или», дайте определение этих понятий — таков един­ственный довод, который может быть выдвинут в пользу мнения, что в служебных словах не заключено никаких понятий.

Безусловно, дать прямое определение этих понятий едва ли возможно. Однако из этого не следует, что служеб­ные слова вовсе не выражают понятий, отражающих в от­влеченной и обобщенной форме объективную действитель­ность. Из тех затруднений, с которыми мы встречаемся при определении этих понятий, вовсе не следует защищае­мый семантическими идеалистами взгляд, будто назначе­ние служебных слов целиком исчерпывается фиксацией известных отношений между языковыми знаками — сло­вами и предложениями (по Карнапу — синтаксических отношений).

Не следует из этих затруднений и тот вывод, будто с этими словами связаны столь туманные и неопределенные значения, что их следует отнести не к понятиям, а к общим представлениям.

В наиболее абстрактной из наук — математике — дав­но уже выяснено, что наиболее отвлеченные понятия часто не поддаются прямому определению. Таковы, например, основные понятия геометрии, определяемые лишь через систему аксиом. Разумеется, с этими понятиями в нашем сознании связан целый ряд представлений, но «не обяза­тельно связывать с точками, прямыми и т. д. обычные на­глядные представления ...Под «точками», «прямыми», «плоскостями» и под отношениями «принадлежит», «меж­ду», «конгруентен» мы понимаем некоторые вещи и отно­шения, относительно которых известно только то, что они удовлетворяют аксиомам. Для этих вещей и отношений не дается, следовательно, никаких прямых определений; но можно сказать, что система аксиом косвенным образом ха­рактеризует их в совокупности»'.

Этот своеобразный характер геометрических понятий отнюдь не означает, что они представляют собой продукты «свободного» творчества нашего воображения. Как указы­вал Энгельс, чистая математика имеет своим объектом пространственные формы и количественные отношения ма­териального мира. Абстрактность понятий о точках, ли­шенных измерений, прямых, лишенных толщины и ширины, и т. п. объясняется лишь тем, что для исследования этих форм и отношений необходимо отвлечься от всех других сторон и свойств материальных предметов, которым при­сущи эти формы и отношения '.

Таким образом, трудность или даже невозможносгь сформулировать прямое определение понятия отнюдь не свидетельствует о том, что перед нами вовсе не понятие, а общее представление. Для интересующего нас вопроса су­щественно то, что из шести основных понятий геометрии в приведенном положении три понятия (точки, прямые и плоскости) выражаются именами существительными, одно (конгруентен) — именем прилагательным, одно (принад­лежит) — глаголом и одно (между) — союзом. При этом первые три понятия имеют своим объектом вещи, а вторая группа понятий имеет своим объектом реально существую­щие пространственные отношения между вещами.

Уже здесь обнаруживается, что в отношении способно­сти выражать отвлеченные понятия нет принципиальной, коренной противоположности между знаменательными и служебными словами. Более того, здесь обнаруживается, что есть такие отвлеченные понятия, которые иначе как служебным словом («между») выразить невозможно.

При этом для раскрытия содержания понятия, заклю­ченного в предлоге «между», необходимо и достаточно при­бегнуть к определенной системе аксиом. «Все, что может потребоваться от понятия «между» при логическом разви­тии геометрии, исчерпывающе перечислено в 4 аксиомах II группы. Наглядное представление о точке, лежащей на прямой между другими, может, следовательно, и не при­влекаться без какого-либо принципиального ущерба для развертывания геометрии» 2.

Выше уже отмечалось, что к понятиям мы относим не только мысли, выступающие в роли субъекта и предиката суждения. Подобно тому как в сложном суждении мы об­наруживаем образующие его суждения, утратившие здесь в большей или меньшей мере свою самостоятельность, мы находим также и при анализе предиката (или субъекта) содержащиеся в нем понятия, более или менее утратившие в данном случае самостоятельность.

Так, открывая в А, что оно больше В, мы строим суж­дение «А больше В», предикатом которого является поня­тие «больше В». В этом предикате мы различаем поня­тия «больше» и «В». Данное различение не является праздным, оно необходимо, ибо, лишь выделив понятие о переходном несимметричном отношении «больше», мы можем вскрыть логическое строение умозаключения:

«объем высотного'дома на Котельнической набережной больше объема высотного дома у Красных ворот; объем этого последнего больше объема высотного дома на Ком­сомольской площади. Следовательно, объем высотного дома на Котельнической набережной больше объема вы­сотного дома на Комсомольской площади».

Но нельзя пройти мимо разительного сходства следую­щих примеров (каждый из которых является умозаклю­чением) :

1) Письменная работа К. лучше работы С.; письменная работа С. лучше работы Н. Следовательно, письменная ра­бота К. лучше работы Н.

2) Выстрел произошел до гудка. Гудок — до прихода обвиняемого. Следовательно, выстрел произошел до при­хода обвиняемого.

3) Ионосфера над стратосферой; стратосфера над тро­посферой. Следовательно, ионосфера над тропосферой.

4) Щегол в клетке. Клетка в столовой. Следовательно, щегол в столовой.

5) Этот вывод приемлем в силу этой формулы, а эта формула — в силу эксперимента т. К- Следовательно, этот вывод приемлем в силу эксперимента т. К.

6) Раз прекратится доступ воздуха, то животное погиб­нет. Доступ воздуха действительно прекратится. Следова­тельно, животное погибнет.

7) Так как реакция начнется, то взрыва не миновать. Реакция действительно начнется. Следовательно, взрыва не миновать.

8) Прежде чем возразить, надо понять. Прежде чем понять, надо прочитать. Следовательно, прежде чем воз­разить, надо прочитать.

9) Лишь позвоночные — млекопитающие; лишь мле­копитающие — сумчатые. Следовательно, лишь позвоноч­ные — сумчатые.

В первом из этих примеров отношение, на основе кото­рого построено умозаключение, выражено наречием «лучше», относительно которого не возникает сомнения, что оно заключает в себе понятие. Но в следующих далее примерах, где отношения, на основе которых делаются вы­воды, выражены предлогами (примеры 2—5), эти пред­логи логически играют ту же роль, какую наречие играет в первом примере. До, над, в, в силу выражают понятия о существующих объективно отношениях, отражением ко-юрых являются определенные связи наших мыслей. В по­следующих трех примерах эту же роль играют союзы:

прежде чем, раз... то, так как... то. А в последнем при­мере эту роль играет частица лишь. В этих предлогах, союзах, частице заключены определенные понятия.

С этим связано то обстоятельство, что хотя в общем верно, что служебные слова в отличие от знаменательных не выступают в роли субъекта или предиката суждения, но различие это не носит абсолютного характера, ибо слу­чается, что и служебные слова способны самостоятельно выполнять эту роль. «Нет, это не безразлично, вне или внутри. В этом то и суть!» (Ленин). Здесь в роли преди­ката выступает предлог. «Нельзя ли как-нибудь? — На­вряд» (Короленко). Здесь предикат выражен частицей. «Предлоги,— отмечается в «Грамматике русского язы­ка»,— не совсем лишены лексического значения, хотя сте­пень его у разных предлогов различна... Основной массе предлогов свойственно выражать прежде всего простран­ственные и временные отношения» 1.

Кроме отношений времени, пространства, отношений целевых (для, в целях) понятия, заключенные в предлогах, часто отражают собой отношения между мыслями (логи­ческие отношения). Эти последние сами представляют со­бой отражение объективно существующих связей мате­риальной действительности, поэтому понятия о логических отношениях представляют собой отражения «второй сте­пени». Именно такое понятие заключает предлог «в силу».

Подчинительные союзы — причинные (так как, потому что, ввиду того что, благодаря тому что), временные (пре­жде чем, раньше чем), союзы цели (чтобы, для того чтобы, дабы) содержат понятия, отражающие причинные, вре­менные отношения действительности и целевые отношения человека к действительности. Как и предлоги, союзы за­ключают в себе понятия о логических отношениях. Важ­нейшие логические отношения между мыслями: конъюнк­ция, дизъюнкция и следование — находят свое выражение в союзах «и», «или», «если... то». Понятие логического сле­дования находит, далее, свое выражение в союзах «ибо», «так как», «потому что», «вследствие того что».

Предлоги и союзы выражают также определенные от­ношения между словами и предложениями, т. е. заклю­чают в себе понятия грамматические.

В некоторых частицах находят свое выражение основ­ные понятия, в которых отражается наличие или отсутст­вие того или иного признака в называемом объекте — утверждение и отрицание (да, так, точно, нет, не, ни), а также понятия о том, ко всему ли классу объектов сужде­ния или к его части относится содержащееся в суждении утверждение или отрицание (все, только, лишь, един­ственно, исключительно).

В других частицах заключены понятия об отношении говорящего к достоверности высказываемого им сужде­ния (авось, вряд ли, едва ли, пожалуй). Именно поэтому большая часть этих частиц способна образовать ответ на вопрос, т. е. выразить предикат суждения.

Особое место здесь занимают частицы, сообщающие о том, что говорящий передает чужую речь (мол, дескать, де). Эти частицы заменяют собой обычно вводные предло­жения, от которых они произошли (имеющие смысл: «ты говоришь», «говорят», «он говорит» и т. п.).

В. В. Виноградов отмечает подвижность и зыбкость границ между этими модальными частицами и модаль­ными словами, функциональную близость модальных слов и частиц к вводным предложениям (к вводным синтаг­мам) 1. Это дает основание предположить, что в логиче­ском отношении мы здесь имеем суждение.

Другие частицы, служащие для выражения вопроса, сомнения, удивления (да ну, разве, ли, неужели) и сравне­ния (словно, как будто), реже способны играть роль суж­дения и обычно лишь участвуют в выражении того или иного суждения. То же следует сказать о модальных частицах, привносящих в высказывание оттенки побудитель­ности, возможности, долженствования, желательности (бы, ка, пускай, дай, давай) и другие эмоциональные оттенки (что за, ну и, прямо, просто, куда как и т. д.).

С точки зрения семантических идеалистов служебные слова — это пустые ярлыки, роль которых исчерпывается лишь их отношением к другим столь же пустым ярлыкам.

Из сказанного выше в достаточной мере видна несо­стоятельность такого взгляда, грубо извращающего пони­мание природы служебных слов.

Служебные слова выражают пространственные, вре­менные, причинные и другие отношения объективной дей­ствительности, отношение говорящего к действительности и к его сообщению, отношения между мыслями и, наконец, отношения между словами, т. е. грамматические отноше­ния. Отнюдь не являясь пустыми ярлыками, служебные слова в своих значениях заключают соответствующее по­нятийное содержание.

В отдельных применениях служебных слов на первый план выступают заключенные в них понятия об отноше­ниях объективной действительности, в других эти значения отходят на второй план, а на первый план выдвигаются понятия о логических отношениях или отношениях грам­матических. В примере «на вершине Эльбруса» служебное слово в первую очередь выражает понятие о пространст­венном отношении, в примере «я на тебя не обижаюсь» — понятие об отношении между словами, грамматическое от­ношение.

В выражении «в этот момент» — на первом плане по­нятие о временном отношении; «все в порядке» — на пер­вом плане грамматическое отношение.

В предложении «если имеет место трение, то возникает теплота» — на первом плане понятие о причинном отноше­нии; в предложении «если отрицается следствие, то отри­цается и основание» — понятие о логическом отношении.

В суждении «или назад к капитализму, или вперед к со­циализму» — на первом плане понятие об объективно су­ществующей альтернативности; в суждении «а или равно Ъ, или не равно Ь» — понятие о логической альтернатив­ности.

Можно было бы продолжить этот ряд примеров, но и сказанного, нам кажется, достаточно, чтобы проиллюстри­ровать положение о том, что и служебные слова заключают понятия, отражающие отношения действительности, что и эти слова нельзя рассматривать как ярлыки, вся роль которых исчерпывается различением порядков следования других ярлыков — «слов».

Нам осталось рассмотреть слова, не вошедшие в два основных класса словарного состава,— междометия, выра­жающие, как известно, эмоции (увы, ax, ox, браво, дудки, баста, вот еще) и волеизъявления (эй, на, вали, ну, чур, айда). Помимо воли, непроизвольно, изданный человеком звук (будет ли это бессознательно произнесенное междо­метное слово, любое другое слово или вовсе что-либо не­членораздельное) не есть явление языка, ибо этот звук или звукосочетание бессмысленны для того, кто их издал, а услышавшим истолковывается совершенно подобно тому, как истолковывается румянец или гримаса, непроиз­вольно возникшие на лице человека. Но эти же звукосоче­тания, будучи произнесены сознательно, осмысленно, ста­новятся словами, фактами языка, ибо в этом случае они имеют более или менее определенное значение. Выразить же в междометии свое чувство, эмоциональную характери­стику или свое желание человек может лишь при условии, что эти чувства или желания отразились в его сознании в виде более или менее определенных мыслей об этих чув­ствах и желаниях. В этом вопросе, на наш взгляд, совер шенно прав Фр. Травничек, подчеркивающий, что и меж­дометия выражают понятия и суждения. «Понятийное значение,— пишет он,— могут иметь только такие междо­метия, которые являются общепонятными эмоциональ­ными словами и принадлежат к словарному составу языка. От них нужно отличать звуковые образования, которые служат для проявления чувств, но не являются словами и, следовательно, не имеют понятийного значения. Такого рода звучания, называемые иногда также междометиями, остаются за пределами языка» ', так как они непроизволь­но выражают наши чувства. «Слова,— подчеркивает Трав­ничек,— как единицы системы языка выражают чувства не сами по себе, а всегда лишь в связи с понятием» 2.

Поэтому, признавая, что в междометиях на первый план выступает чувственная и волевая сторона нашей психики, нельзя эти ее стороны отрывать от мышления, пронизы­вающего собой всю психику человека и налагающего свой отпечаток на все явления его сознания. Поэтому и междо­метия, поскольку они являются словами, содержат в себе мысли, суждения, хотя и не всегда достаточно отчетливые, что и обеспечивает им возможность служить общению и взаимному пониманию людей.

Итак, «слово может выражать и единичное понятие, конкретное, абстрактное, и общую идею отношения (как, например, предлоги от или об, или союз и), и законченную мысль (например, афоризм Козьмы Пруткова: «Бди!»)» ', но всегда его значение имеет своим ядром, своей основой обобщенное и отвлеченное отражение действительности — понятия и суждения.

Авторы: 1379 А Б В Г Д Е З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я

Книги: 1908 А Б В Г Д Е З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я