• 5

Дополнения

1. Если мы проследим происхождение понятия организации, то обнаружим следующее.

В механизме природы мы познаем (если мы не рассматриваем его как целое, возвращающееся к самому себе) только последовательность причин и действий, которые не есть нечто само по себе пребывающее, остающееся, длящееся, — короче говоря, не есть то, что создавало бы собственный мир и было бы чем-то большим, чем простое явление, возникающее в соответствии с определенным законом и затем в соответствии с другим законом исчезающее.

Если бы эти явления можно было удержать или если бы природа сама заставила действовать материальные начала, которые проходят и исчезают в отдельных явлениях, внутри определенной сферы, то эта сфера стала бы выражать нечто пребывающее, неизменное. Постоянными были бы тогда не явления внутри этой сферы (ибо они и здесь возникали бы и исчезали, исчезали бы и опять возникали) — постоянной была бы Сама сфера, внутри которой находились бы эти явления; сама эта сфера не могла бы быть только явлением, ибо она была бы тем, что возникло в борьбе этих явлений, продуктом и как бы понятием (остающимся) этих явлений.

То, что есть понятие, именно потому есть нечто фиксированное, покоящееся, памятник исчезающих явлений; меняющимися в каждом продукте были бы явления, продуктом которых он является; неизменным было бы только понятие (определенной сферы), которое эти явления вы-

нуждены беспрерывно выражать; в этом целом было бы абсолютное соединение меняющегося и неизменного.

Поскольку (неявляющееся) неизменное в этой вещи есть лишь продукт (понятие) совместно действующих причин, оно само не может быть чем-то, различающимся лишь по своим действиям, оно должно быть чем-то, имеющим различия в самом себе, и это само по себе сущее, абстрагированное от всяких действий, которыми оно располагает, есть то, что оно есть, короче говоря, нечто в самом себе целое и замкнутое (in se teres atque rotundum).

Так как понятие этого продукта выражает нечто действительное лишь постольку, поскольку оно есть понятие одновременных явлений и поскольку, наоборот, эти явления не суть нечто пребывающее (фиксированное), ибо они действуют внутри этого понятия, то в этом продукте явление и понятие должны быть неразрывно связаны.

Неизменное в этом продукте есть, правда, только понятие, которое выражено в этом продукте, но так как материя и понятие в этом продукте неразрывно соединены, то и в материи этого продукта должно заключаться нечто нерушимое.

Но материя сама по себе нерушима. С этой изначальной нерушимостью материи связана всякая реальность, связано непреодолимое в нашем познании. Однако об этой (трансцендентальной) нерушимости материи здесь речь идти не может. Следовательно, речь здесь пойдет об эмпирической нерушимости, т. е. о такой, которая присуща не материи как таковой, а этой материи, в качестве определенной.

Но определенной материю делает либо ее внутренняя сущность, ее качество, либо ее внешнее, ее форма и образ. Однако каждое внутреннее (качественное) изменение материи открывает себя внешне посредством изменения степени ее сцепления. Так же форма и образ материи не могут быть изменены так, чтобы, хотя бы частично, не было снято ее сцепление. Общее понятие разрушаемости определенной материи как таковой есть, следовательно, изменяемость ее сцепления, или ее делимость (поэтому и химическое растворение без совершенного деления не может быть мыслимо бесконечным).

Следовательно, материя упомянутого продукта может быть нерушимой лишь постольку, поскольку она совершенно неделима, не как материя вообще (ибо постольку она должна быть делимой), но как материя этого определенно-

го продукта, т. е. поскольку она выражает это определенное понятие.

Следовательно, она должна быть делимой и неделимой одновременно, т. е. делимой и неделимой в различном смысле. Более того, она должна быть в одном смысле неделима, лишь поскольку в другом смысле она делима. Она должна быть делима, и делима, как каждая материя, бесконечно, неделима, как эта определенная материя, также бесконечно, т. е. так, что посредством бесконечного деления в ней не окажется ни одной части, которая не представляла бы целое, не отражала бы целого.

Отличающий этот продукт характер (то, что изымает его из сферы просто явлений) есть, следовательно, его абсолютная индивидуальность.

Продукт должен быть неделимым (согласно понятию) лишь постольку, поскольку он делим (в своей явленности). Следовательно, в нем должны быть различимы части. Но части (речь идет не об элементах, ибо они, несмотря на то что таково представление обычной физики, — не части, а сущность самой материи) могут быть различены только по форме и образу.

Следовательно, первый переход к индивидуальности есть придание материи формы и образа. В обыденной жизни все, что само по себе или посредством человеческих рук обрело фигуру, рассматривается как индивидуум, и с ним обращаются как с таковым. Поэтому можно априорно вывести заключение, что каждое твердое тело обладает своего рода индивидуальностью, а также что каждый переход из жидкого состояния в твердое связан с кристаллизацией, т. е. с формированием в определенный образ; ибо сущность жидкого тела и состоит в том, что в нем нет ни одной части, которая отличалась бы от другой фигурой (в абсолютной непрерывности, т. е. неиндивидуальности своих частей), напротив, чем совершеннее этот процесс перехода, тем определеннее фигура не только целого, но и его частей. (Из химии известно, что кристаллизация является правильной лишь в том случае, если она происходит спокойно, т. е. если свободный переход материи из жидкого в твердое состояние тела не нарушается.)

Удивительно, что и в общепринятом словоупотреблении (против которого недавно некоторые протестовали, не замечая, в чем его серьезное основание) материальные причины, в которых ни одна часть не может быть различена, называют жидкостями: так говорят об электрической, магнитной жидкости (fluide electrique, magnetique).

Человеческое искусство состоит в том, чтобы придавать грубой материи не столько нерушимость, сколько разруши¬ мостъ, т. е. это искусство способно достигнуть той нерушимости, которую природа достигает во всех своих продуктах, лишь до известной границы. О разрушимости грубой материи говорят только тогда, когда человеческим искусством ей придана определенная форма. Знаток древностей способен (или во всяком случае делает вид, что способен) определить по отломленной голове не только статую, которой она принадлежала, но часто даже и эпоху, к которой эта статуя относится. Однако познаваемость целого по его части, которая в продуктах природы (если не для вооруженного глаза, то для более острого проникающего взора) уходит в бесконечность, в продуктах искусства никогда не уходит в бесконечность, в чем и проявляется несовершенство человеческого искусства, обладающего в отличие от природы властью не над всепроникающими, а только над поверхностными силами.

Таким образом, понятие нерушимости каждой организации свидетельствует только о том, что в ней, даже в бесконечности, нет части, в которой не продолжало бы сохраняться целое или из которого нельзя было бы познать целое. Но познанным одно из другого может быть лишь в том случае, если оно есть действие или причина этого другого. Поэтому из понятия индивидуальности следует двоякое воззрение на каждую организацию, которая в качестве идеального целого есть причина всех своих частей (т. е. самой себя в качестве реального целого) и в качестве реального целого (поскольку у нее есть части) есть причина самой себя в качестве идеального целого; в этом можно без труда познать вышерассмотренное абсолютное соединение понятия и явления (идеального и реального) в каждом продукте природы и прийти к конечному определению, что каждое истинно индивидуальное существо есть одновременно действие и причина самого себя. Такое существо, которое мы должны рассматривать как являющееся одновременно причиной и действием самого себя, мы называем организованным (анализ этого понятия дал Кант в «Критике способности суждения»), поэтому то в природе, что носит характер индивидуальности, должно быть организацией, и наоборот.

2. В каждой организации индивидуальность (частей) бесконечна. (Это положение, хотя оно и недоказуемо на опыте в качестве конститутивного принципа, должно быть положено в основу каждого исследования по крайней мере

в качестве директивного; даже в обыденной жизни мы считаем организацию тем более совершенной, чем дальше мы можем проследить эту индивидуальность.) Следовательно, сущность организующего процесса должна состоять в бесконечной индивидуализации материи.

Однако часть организации всегда индивидуальна лишь постольку, поскольку в ней познаваемо и как бы выражено целое организации. Это целое и само состоит только в единстве жизненного процесса.

Следовательно, в каждой организации должно господствовать полнейшее единство жизненного процесса применительно к целому и одновременно полнейшая индивидуальность жизненного процесса применительно к каждому отдельному органу. Соединить то и другое можно только, если принять, что один и тот же жизненный процесс бесконечно индивидуализируется в каждом отдельном существе. Здесь мы еще не дадим физиологического объяснения этого положения; оно установлено априорно, и этого пока нам достаточно. Однако в этом положении содержится другое положение, которое и представляет для нас здесь существенный интерес.

«Индивидуальность каждого органа объяснима только из индивидуальности процесса, посредством которого он создан». Индивидуальность органа мы познаем отчасти по его изначальному составу, отчасти по его форме и образу, или, вернее, индивидуальный орган есть не что иное, как этот определенный индивидуальный состав в соединении с этой определенной формой материи. Поэтому ни химический состав, ни форма органов не могут быть причиной жизненного процесса, напротив, жизненный процесс сам есть причина как определенного химического состава, так и формы органов. Следовательно, ясно, что, стремясь найти причину (не условия) жизненного процесса, эту причину надлежит искать вне органов, и она должна быть значительно более высокого порядка, чем структура или состав, которые сами должны быть рассмотрены как действие жизненного процесса.

Так как, впрочем, самый жизненный процесс состоит лишь в непрерывном нарушении и восстановлении равновесия отрицательных начал жизни и так как именно эти начала суть элементы всех смешений, происходящих в животной организации, то жизненный процесс есть лишь непосредственная причина индивидуального химического состава органов животного организма, и только в силу того, что он заставляет сопротивляющиеся элементы соединять-

ся в определенном смешении, он есть также косвенная причина формы всех органов. Из этого следует положение, что свойства животной материи как в целом, так и в отдельных органах не зависят от их изначальной формы, наоборот, форма животной материи как в целом, так и в отдельных органах зависит от их изначальных свойств; это положение дает нам ключ к объяснению самых поразительных феноменов в царстве органической природы, и, собственно говоря, только оно и показывает, в чем разница между организацией и машиной; в машине функция (свойство) каждой части зависит от ее фигуры, тогда как в организации, наоборот, фигура каждой части зависит от ее свойства.

Примечание. Приняв эту точку зрения, мы можем определить различные ступени, пройденные физиологией до ее нынешнего состояния.

Губительное влияние атомистической философии, сказавшееся не столько на отдельных положениях естествознания, сколько на духе философии природы в целом, выразилось в физиологии в том, что основание главных явлений жизни искали в структуре органов (так, даже Галлер объяснял раздражимость мышц их структурой) — мнение, которое (подобно столь многим атомистическим представлениям) может быть опровергнуто уже самым обычным опытом (например, тем, что при совершенно неизменившейся структуре всех органов внезапно может наступить смерть); тем не менее и поныне для многих физиологов жизнь и организация равнозначны.

Незаметное преобразование философского духа, которое постепенно превратилось в тотальную революцию в области философского мышления, нашло свое выражение уже в отдельных его продуктах (например, в идее стремления к формированию у Блуменбаха 29, признание чего уже является выходом за границы механистической натурфилософии и уже не может быть объяснено в рамках структурной физиологии, вследствие чего, вероятно, вплоть до последнего времени и не была сделана попытка свести это к естественным причинам); одновременно новые открытия в области химии все более уводили естествознание с пути атомистики и вселяли в умы дух динамической философии.

Следует признать заслугу химических физиологов в том, что они впервые, хотя и смутно осознавая это, поднялись над механистической физиологией и достигли по крайней мере того, чего можно было достигнуть посредством их мертвой химии. Они по крайней мере первыми

установили в качестве принципа положение (хотя в своих утверждениях не следовали ему), что не форма органов есть причина их свойств, но, наоборот, их свойства (их качества, химический состав) суть причина их формы.

Но это было для них, по-видимому, пределом. В качестве химических физиологов они не могли выйти за пределы химических свойств животной материи. Делом философии было найти в высших началах основание химических свойств и тем самым поднять наконец физиологию над областью мертвой физики.

Нераздельность материи и формы (что составляет сущность организованной материи) как будто проявляется уже в ряде продуктов неорганической природы, так как многие из них (если не препятствовать их образованию) кристаллизуются в свойственной им собственной форме. Если специфически различные материи, например различные соли, которые в одинаковых обстоятельствах отделяются друг от друга под действием общего средства разложения, принимают в каждом случае свойственную им форму, то основание этого явления следует искать только в их изначальном качестве, а именно, так как положительное начало их кристаллизации, без сомнения, одно и то же, — в изначальном различии их отрицательных начал. Рассматривать всякую кристаллизацию как вторичное образование, возникающее из различных нагромождений первичных неизменных форм, — не более чем остроумная игра, хотя математически такое происхождение конструировать можно, ибо нет такого, хотя бы самого простого образования, для которого нельзя было бы привести доказательства, что оно само также вторично.

3. Если форма и вид органов — следствие их качеств, то спрашивается, от чего эти качества прежде всего зависят? Прежде всего они зависят от количественного соотношения элементов, входящих в их химический состав. Все зависит от того, какой из изначальных элементов в них преобладает (азот ли, кислород или углерод и т. д.), и от того, господствует ли в них только один из них. Что всякое различие органов зависит только от возможных комбинаций этих первичных веществ в животном организме, не может вызывать сомнения хотя бы потому, как я покажу ниже, что очевидна своего рода последовательность ступеней в органах: от тех, которые содержат меньше всего азота, до тех, которые (являясь собственно местонахождением раздражимости) должны иметь его в наибольшем количестве.

Таким образом, в будущем соотношение элементов

животного организма в химическом смешении можно будет с достаточной точностью определять не только посредством химического анализа отдельных его частей, но и преимущественно посредством наблюдения за их функциями. Не могу не заметить, что, поскольку различие между животными и растениями состоит лишь в том, что животные удерживают отрицательное жизненное начало, а растения его выдыхают, природа не могла совершить переход от растений к животным посредством скачка, но что в этом переходе от вегетации к жизни к элементам вегетации постепенно должно было присоединяться некое вещество, которое позволило им удерживать отрицательное начало жизни. Это вещество — азот, который в атмосфере неизвестным нам образом соединен с кислородом, даже искусственно едва ли может быть представлен свободным от кислорода и проявляет упрямое родство с этой материей. Теперь понятно, почему азот есть, собственно, тот элемент, который отличает животную материю от растительной. Достаточно признать, что в легких этот элемент до известной степени проникнут кислородом, чтобы понять, как в этом органе посредством одного только соприкосновения может происходить разложение воздуха, так как именно это вещество, будучи до известной степени окислено, столь сильно притягивает кислород.

Что с различными комбинациями элементов, как правило, должна быть связана и особая форма кристаллизации, известно не только априорно, но из многих опытов, ибо почти все (минеральные) кристаллизации так, как они порождаются в природе, обязаны различным элементам, с которыми они соединены и которые искусственно могут быть от них отделены.

Примечание. Что именно азот дает животным способность удерживать отрицательное жизненное начало, явствует из того, что и растения, такие, как сморчки и шампиньоны (Agaricus campestris), и большинство губок, в составе которых содержится очень много азота (отсюда и питательность этих растений), с точки зрения дыхания близки к животным тем, что губят самый свежий воздух и выдыхают воздух, непригодный для дыхания (см. Гумбольдт. «Афоризмы», с 107. Его же: «Flora Friberg [en-sis]», с. 176 и о раздраженных нервных и мышечных волокнах). С помощью серной и азотной кислот можно, по-видимому, превратить то и другое в субстанцию, подобную животной материи (ibid., с 177).

Авторы: 1379 А Б В Г Д Е З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я

Книги: 1908 А Б В Г Д Е З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я