• 5

ПИСЬМО ДЕВЯТОЕ

Ваш вопрос не явился для меня неожиданностью. По существу он даже содержится в моем последнем письме. Критицизм столь же невозможно уберечь от упрека в фантастичности, как и догматизм, если он так же, как и догматизм, выходит за пределы назначения человека и пытается

* Ср. Кант. «Конец всего сущего».

представить последнюю цель достижимой. Но позвольте мне несколько вернуться назад.

Если деятельность, не ограниченная более объектами, деятельность совершенно абсолютная, не сопровождается больше сознанием, если неограниченная деятельность тождественна абсолютному покою, если высший момент бытия ближе всего к границе небытия, то критицизм, подобно догматизму, движется к уничтожению самого себя. Если догматизм требует, чтобы я растворился в абсолютном объекте, то критицизм, напротив, должен требовать, чтобы все именуемое объектом исчезло в моем интеллектуальном созерцании меня самого. В том и другом случае для меня потерян всякий объект, а тем самым потеряно и сознание меня самого как субъекта. Моя реальность исчезает в бесконечной реальности.

Эти выводы представляются неизбежными, если исходить из того, что обе системы стремятся к устранению противоречия между субъектом и объектом — к абсолютному тождеству. Я не могу снять субъект, не сняв одновременно и объект как таковой, а тем самым также всякое самосознание, и не могу снять объект, не сняв одновременно субъект как таковой, т. е. как личность. Между тем упомянутая предпосылка совершенно неизбежна.

Всякая философия требует в качестве цели синтеза абсолютный тезис *. Но абсолютный тезис мыслим только посредством абсолютного тождества. Поэтому обе системы необходимо стремятся к абсолютному тождеству; разница

* Попутно один вопрос: к какому классу суждений относится моральная заповедь? Проблематическое она, ассерторическое, аналитическое или синтетическое суждение? По своей форме она не проблематическое суждение, поскольку она требует категорически. Она и не ассерторическое суждение, потому что ничего не полагает: она только требует. Следовательно, по своей форме она является промежуточной между тем и другим. Она — проблематическое суждение, которое необходимо должно стать ассерторическим. По своему содержанию она также не чисто аналитическое и не чисто синтетическое суждение. Однако она — синтетическое суждение, которое должно стать аналитическим. Это суждение является синтетическим, так как требует только абсолютного тождества, абсолютного тезиса, но одновременно и тетическим (аналитическим), так как ведет к абсолютному (не только синтетическому) единству. И еще! Моральная заповедь ставит передо мной задачу реализовать абсолютное. Между тем абсолютное само по себе может быть предметом реализации только при условии наличия противоположного: без него оно есть просто потому, что есть и не нуждается в реализации. Следовательно, реализовано оно может быть только посредством отрицания противоположного. Поэтому моральная заповедь — одновременно утверждающее и отрицающее суждение, так как она требует, чтобы я реализовал (утвердил) абсолютное, снимая (отрицая) противоположное.

только в том, что критицизм стремится непосредственно к абсолютному тождеству субъекта и лишь опосредствованно — к совпадению объекта с субъектом, а догматизм, наоборот, — непосредственно к тождеству абсолютного объекта и только опосредствованно — к совпадению субъекта с абсолютным объектом. Первый пытается в соответствии со своим принципом синтетически объединить счастье с моральностью, второй — моральность со счастьем. Стремясь к счастью, к совпадению меня как субъекта с объективным миром, говорит догматик, я опосредствованно стремлюсь также к тождеству моего существа — я действую морально. Обратное говорит критический философ: действуя морально, я непосредственно стремлюсь к абсолютному тождеству моего существа, а тем самым опосредствованно и к тождеству объективного и субъективного во мне — к блаженству. Однако в обеих системах моральность и счастье являются еще двумя различными принципами, которые я могу объединить только синтетически (как основание и следствие) *, пока я еще пребываю в состоянии приближения к конечной цели, к абсолютному тезису. Если бы я когда-либо достиг его, эти обе линии, по которым идет бесконечный прогресс, — моральность и счастье совпали бы в одной точке; они перестали бы быть моральностью и счастьем, т. е. двумя различными принципами. Они соединились бы в одном принципе, который именно поэтому должен быть выше их обоих, — в принципе абсолютного бытия или абсолютного блаженства.

Однако если обе системы стремятся к абсолютному принципу как к чему-то завершающему в человеческом знании, то он должен быть и точкой соединения обеих систем. Ибо если в абсолюте исчезает всякое противоречие, то должно исчезнуть и противоречие различных систем, или, вернее, все системы должны в нем перестать существовать в качестве противоположных систем. Если догматизм является той системой, которая делает абсолют объектом, то он неизбежно перестает быть таковым там, где абсолют перестает быть объектов, т. е. там, где мы сами тождественны ему. Если критицизм является той системой, которая требует тождества абсолютного объекта с субъектом, то он необходимо перестает быть таковым там, где

* Это не значит в качестве заслуги или награды. Ибо награда есть следствие не самой заслуги, а следствие справедливости, которая устанавливает гармонию между той и другой. Но счастье и моральность должны в обеих системах мыслиться непосредственно как основание и следствие друг друга.

субъект перестает быть субъектом, т. е. противоположным объекту. Этот результат абстрактных исследований о точке соединения двух основных противоречивых систем находит свое подтверждение и в том случае, если мы обратимся к рассмотрению отдельных систем, в которых с давних пор проявляется изначальное противоречие двух принципов — догматизма и критицизма.

Каждый, кто размышлял о стоицизме и эпикурействе, этих наиболее противоречащих друг другу моральных системах, легко обнаруживал, что они встречаются в одной и той же последней цели. Стоик, стремившийся стать независимым от власти объектов, так же искал блаженства, как и эпикуреец, бросавшийся в объятья мира. Один обретал независимость от чувственных потребностей тем, что не удовлетворял ни одной из них, другой — тем, что удовлетворял их все.

Один стремился к последней цели — абсолютному блаженству — метафизически, путем отвлечения от всякой чувственности, другой — физически, путем полного удовлетворения чувственности. Однако эпикуреец становился метафизиком благодаря тому, что его задача — достигнуть блаженства посредством последовательного удовлетворения отдельных потребностей — бесконечна. Стоик становился физиком, потому что его отвлечение от всякой чувственности могло происходить лишь постепенно, во времени. Один хотел достигнуть последней цели посредством прогресса, другой — посредством регресса. Но оба они стремились к одной последней цели, к абсолютному блаженству и полной удовлетворенности.

Каждый, кто размышлял об идеализме и реализме, этих двух наиболее противоположных теоретических системах, приходил к выводу, что обе они могут существовать лишь в приближении к абсолюту, однако обе соединяются в абсолюте, т. е. должны прекратить свое существование в качестве противоположных систем. Обычно говорили: Бог созерцает вещи сами по себе. Для того чтобы иметь разумный смысл, эти слова должны были означать: в Боге есть совершеннейший реализм. Однако реализм, мыслимый в его завершенности, становится необходимо и именно потому, что он — завершенный реализм, идеализмом. Ибо завершенный реализм имеет место лишь там, где объекты перестают быть объектами, т. е. противоположными субъекту (явлениями), короче говоря, где представление и представляемые объекты, следовательно субъект и объект, абсолютно тождественны. Поэтому реализм в божестве,

в силу которого оно созерцает вещи сами по себе, — не что иное, как совершеннейший идеализм, в силу которого оно созерцает только самого себя и свою реальность.

Идеализм и реализм могут быть объективными и субъективными. Объективный реализм — это субъективный идеализм, а объективный идеализм — субъективный реализм. Это различие отпадает, как только отпадает противоречие между субъектом и объектом, как только я не полагаю больше в себя лишь идеально то, что полагаю в объект реально, а то, что полагаю в себя реально, не полагаю в объект лишь идеально, короче говоря, когда объект и субъект тождественны *.

Каждый, кто размышлял о свободе и необходимости, неизбежно приходит к выводу, что эти принципы должны быть в абсолюте соединены — свобода должна быть присуща абсолюту потому, что он действует из безусловной собственной мощи, необходимость — потому, что он именно в силу этого действует только в соответствии с законами своего бытия, внутренней необходимости своей сущности. В нем нет воли, которая могла бы отклониться от следования закону, но нет и закона, который он сам бы не создал для себя своими действиями, нет закона, который обладал бы реальностью вне зависимости от его действий. Абсолютная свобода и абсолютная необходимость тождественны **.

Следовательно, полностью подтверждается, что, достигая абсолюта, все противоборствующие принципы, все противоречивые системы становятся тождественными. Тем острее стоит поставленный вами вопрос: в чем же преиму-

* Объективный реализм (субъективный идеализм), мыслимый практически, есть счастье; субъективный реализм (объективный идеализм), также мыслимый практически, есть моральность. Пока система объективного реализма (вещей самих по себе) сохраняет значимость, счастье и моральность могут быть объединены лишь синтетически; как только идеализм и реализм перестают быть противоположными принципами, моральность и счастье также перестают быть противоположными друг другу. Если объекты перестают быть объектами для меня, мое стремление может быть направлено только на меня самого (на абсолютное тождество моего существа).

** Тем, кто отвергает учение Спинозы также по той причине, что предполагает, будто Спиноза мыслил Бога как существо, не обладающее свободой, нелишним будет указать на то, что именно он мыслил абсолютную необходимость и абсолютную свободу тождественными. Eth. L. I. def. 7: «Еа res libera dicitur, quae ex sola suae naturae necessitate existit, et a se sola ad agendum determinatur ». — lb. Prop. XVII: «Deus ex solis suae naturae legibus — agit, unde sequitur, solum Deum esse causam liberam» 20.

щество критицизма по сравнению с догматизмом, если они встречаются в одной и той же последней цели — конечной цели всякого философствования?

Но, милый друг, разве в этом результате не содержится уже ответ на ваш вопрос? Разве из этого результата естественным образом не следует вывод, что критицизм, для того чтобы отличаться от догматизма, не должен двигаться вместе с ним вплоть до достижения последней цели? Догматизм и критицизм могут утверждать себя как противоположные системы лишь в приближении к последней цели. Именно поэтому критицизм должен рассматривать достижение последней цели только как бесконечную задачу; как только он сочтет последнюю цель реализованной (в объекте) или реализуемой (в какой-либо отрезок времени), он сам неизбежно превратится в догматизм.

Представляя абсолют реализованным (существующим), он тем самым делает его объективным; абсолют становится объектом знания и тем самым перестает быть объектом свободы. Тогда конечному субъекту остается только одно — уничтожить себя в качестве субъекта, чтобы посредством самоуничтожения стать тождественным этому объекту. В этом случае философию ждут все страхи, которые способно породить фантазирование.

Если он представляет последнюю цель реализуемой, то абсолют не становится для него, правда, объектом знания, но, полагая эту цель реализуемой, он предоставляет полную свободу воображению * — той способности, которая всегда опережает действительность, которая находится посредине между нашей способностью познавать и способностью реализовать, которая выступает тогда, когда познание прекращается, а реализация еще не началась, и, для того чтобы представить абсолют реализуемым, эта способность

* Воображение в качестве объединяющего промежуточного звена между теоретическим и практическим разумом аналогично теоретическому разуму, поскольку он зависит от познания объекта; оно аналогично практическому, поскольку он сам создает свой объект. Воображение активно создает объект благодаря тому, что оно переходит в полную зависимость — в полную пассивность — от этого объекта. Объективность, недостающую созданию воображения, воображение само возмещает посредством пассивности, в которую добровольно — актом спонтанности — погружается по отношению к идее этого объекта. Поэтому воображение можно понять как способность погружаться посредством полнейшей самодеятельности в полнейшую пассивность.

Надо надеяться, что время, творец всякого развития, взрастит и ростки тех великих идей, которые Кант высказал в своем бессмертном труде об этой поразительной способности, и приведет к завершению всей науки.

неизбежно представит его уже реализованным и тем самым создаст те же фантастические вымыслы, которые ведут к явному мистицизму.

Таким образом, критицизм отличается от догматизма не целью, которую тот и другой считают высшей, а приближением к ней, ее реализацией посредством духа своих практических постулатов. Только потому философия ведь и ставит вопрос о последней цели нашего назначения, чтобы в соответствии с ней решить значительно более важный вопрос о самом нашем назначении. Лишь имманентное применение принципа абсолюта, к которому мы прибегаем в практической философии для того, чтобы познать наше назначение, дает нам право двигаться к абсолюту. В вопросе о последней цели даже догматизм отличается от слепого догматицизма своей практической направленностью, тем, что он в отличие от догматицизма пользуется абсолютом только как конститутивным принципом нашего назначения, а не как конститутивным принципом нашего знания.

Как же различаются обе системы по духу своих практических постулатов? Это, дорогой друг, вопрос, с которого я начал и к которому я теперь возвращаюсь. Догматизм, так же как и критицизм (таков результат всего нашего исследования), не может достигнуть абсолюта в качестве объекта с помощью теоретического знания, ибо абсолютный объект не терпит наряду с собой субъекта, а теоретическая философия основана именно на противоположности между субъектом и объектом. Следовательно, поскольку абсолют не может быть предметом знания, обеим системам остается только сделать его предметом действования или требовать действия, посредством которого реализуется абсолют *.

* Если автор правильно понял истолкователей критицизма, то они — во всяком случае большинство из них — мыслят практический постулат существования Бога не как требование реализовать практически идею Бога, а только как требование ради морального прогресса (т. е. исходя из практического намерения) теоретически (ибо вера, принятие в качестве истины и т. д. ведь, очевидно, акт теоретической способности) допустить и, следовательно, объективно предпослать бытие Бога. Таким образом Бог был бы не непосредственным, а лишь опосредствованным предметом нашей реализации и одновременно опять (чего они как будто не хотят) предметом теоретического разума. Вместе с тем те же философы утверждают, что оба практических постулата, постулат существования Бога и постулат бессмертия, совершенно аналогичны. Однако ведь бессмертие, очевидно, должно быть непосредственным предметом нашей реализации. Мы реализуем бессмертие бесконечностью нашего морального прогресса. Следовательно, им придется признать, что идея божества также есть непосредственный предмет нашей реализации, что саму идею божества (а не нашу теоретическую веру в него) мы можем реализовать только в бесконечности нашего морального прогресса. должны были бы убедиться в нашей вере в Бога раньше, чем в нашей вере в бессмертие: это кажется смешным, но является истинным и очевидным выводом. Ибо вера в бессмертие возникает лишь посредством нашего бесконечного прогресса (эмпирически); эта вера столь же бесконечна, как наш прогресс. Вера же в Бога должна была бы возникнуть априорно, догматически, т. е. должна была бы быть всегда одной и той же, если она сама не была бы предметом нашего прогресса, следовательно, не реализовалась бы все более посредством нашего прогресса, уходящего в бесконечность. Мне, безусловно, следует извиниться перед большинством моих читателей в том, что я так часто возвращаюсь к одному предмету. Однако к некоторым читателям приходится подступать со всех сторон. Если не удастся разъяснить его с одной стороны, удастся, быть может, с другой.

В требовании этого необходимого действия две системы объединяются.

Итак, догматизм может отличаться от критицизма не этим действием вообще, а только его духом, и лишь постольку, поскольку он требует реализации абсолюта как объекта. Однако я ведь не могу реализовать объективную причинность, не сняв для этого причинность субъективную. Я не могу полагать в объект активность, не полагая в себя пассивность. То, что я сообщаю объекту, я отнимаю у себя, и наоборот. Все это — положения, которые могут быть строжайшим образом доказаны в философии и которые каждый может подтвердить посредством самых обычных данных нашего (морального) опыта.

Следовательно, если я предполагаю абсолют как объект знания, то он существует независимо от моей причинности, а это означает, что я существую в зависимости от его причинности. Моя причинность уничтожена его причинностью. Куда мне скрыться от его всемогущества? Реализовать абсолютную активность объекта я могу, только полагая абсолютную пассивность в себе, — и тогда я становлюсь жертвой всех фантастических ужасов.

В догматизме мое назначение — уничтожить в себе всякую свободную причинность, йе действовать самому, а предоставить действовать во мне абсолютной причинности, все более суживать границы моей свободы, чтобы все более расширять границы объективного мира, короче говоря, мой удел — самая неограниченная пассивность. Если догматизм разрешает теоретическое противоречие между субъектом и объектом требованием, чтобы субъект перестал быть для абсолютного объекта субъектом, т. е. противоположным ему, то критицизм должен, наоборот, разрешить противоречие теоретической философии практическим требованием, чтобы абсолют перестал быть для меня объектом. Выполнить это требование я могу посредством

бесконечного стремления реализовать абсолют в себе самом — посредством неограниченной активности. Однако всякая субъективная причинность устраняет объективную. Определяя самого себя автономно, я определяю объекты гетерономно. Полагая в себя активность, я полагаю в объект пассивность. Чем более субъективно, тем менее объективно.

Поэтому, если я полагаю все в субъект, я тем самым отрицаю все в объекте. Абсолютная причинность во мне устраняет для меня всю объективную причинность. Расширяя границы моего мира, я суживаю границы объективного мира. Если бы мой мир не имел более границ, то вся объективная причинность была бы для меня уничтоженной. Я был бы абсолютен. Но критицизм предался бы фантазиям, если бы он представил эту цель даже только как достижимую (а не как достигнутую). Следовательно, он пользуется этой идеей только практически, для определения назначения морального существа. Если он останавливается на этом, он может быть уверен в вечном отличии от догматизма.

Мое назначение в критицизме — стремление к неизменной самости, безусловной свободе, неограниченной деятельности.

Будь! Таково высшее требование критицизма.

Для того чтобы сделать противоположность требованию догматизма более отчетливой, ее можно выразить таким образом: стремись не к приближению к бесконечному, а к бесконечному приближению божества к тебе.

Авторы: 1379 А Б В Г Д Е З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я

Книги: 1908 А Б В Г Д Е З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я