• 5

III

В первой конструкции объекта одновременно участвовали внутреннее и внешнее чувства. Объект предстает как чистая экстенсивность только в том случае, когда объектом для Я становится внешнее чувство, ибо Я и есть внутреннее чувство, для которого внешнее чувство становится объектом, следовательно, они уже не могут быть объединены, как это было в первоначальной конструкции. Таким образом, объект — не только внутреннее и не только внешнее чувство, но внутреннее и внешнее чувства одновременно, так что они ограничивают друг друга.

Чтобы более точно, чем это делалось до сих пор, определить объект в качестве объединения созерцаний обоих типов, нам надлежит более строго различить противоположные звенья синтеза.

Что же такое внутреннее чувство и что такое внешнее чувство, мыслимые в их неограниченности?

Внутреннее чувство есть не что иное, как отброшенная

к самой себе деятельность Я. Если мы представим себе внутреннее чувство совершенно нe ограниченным внешним чувством, то Я достигнет состояния наивысшего чувства и вся его деятельность будет как бы сконцентрирована в одной точке. Если же мы, напротив, представим себе внешнее чувство не ограниченным внутренним, то оно будет абсолютным отрицанием всякой интенсивности, Я окажется полностью растворившимся, не способным ни к какому противодействию.

Следовательно, внутреннее чувство, мыслимое в своей неограниченности, выражается в виде точки, в виде абсолютной границы или в виде символа времени в его независимости от пространства. Ибо время, мыслимое само по себе, есть лишь абсолютная граница; поэтому синтез времени и пространства, до сих пор еще нами не выведенный, может быть выражен только линией или расширяющейся точкой.

Противоположность точке, или абсолютная экстенсивность, есть отрицание всякой интенсивности, бесконечное пространство, как бы растворившееся Я.

В самом объекте, т. е. в продуцировании, пространство и время могут, следовательно, возникать лишь одновременно и нераздельно друг от друга. Они противоположны именно потому, что взаимно ограничивают друг друга. Оба они для себя одинаково бесконечны, только в противоположном смысле. Время становится конечным только посредством пространства, пространство — только посредством времени. Что одно становится конечным посредством другого, означает: одно определяется и измеряется другим. Поэтому изначальной мерой времени служит пространство, которое равномерно движущееся тело проходит в определенный отрезок времени, изначальной мерой пространства — время, которое нужно равномерно движущемуся телу, чтобы пройти определенный отрезок пространства. Таким образом, время и пространство неразрывно связаны друг с другом.

Однако ведь пространство — не что иное, как объективировавшееся внешнее чувство, время — не что иное, как объективировавшееся внутреннее чувство; следовательно, сказанное о пространстве и времени относится также к внутреннему и внешнему чувствам. Объект — это внешнее чувство, определенное внутренним чувством. Следовательно, экстенсивность в объекте — не просто пространственная величина, а экстенсивность, определенная интенсивностью, одним словом, то, что мы называем силой. Ибо

интенсивность силы может быть измерена только пространством, на которое она может распространиться, не становясь равна 0. И обратно, это пространство определяется для внутреннего чувства величиной этой силы. Значит, то, что в объекте соответствует внутреннему чувству, есть интенсивность, что внешнему — экстенсивность. Но интенсивность и экстенсивность определены друг другом. Объект — не что иное, как фиксированное, только настоящее время; но время фиксируется только пространством, пространством наполненным, а наполнение пространства определяется только временной величиной, которая есть уже не в пространстве, a extensione prior 12. Следовательно, то, что определяет наполнение пространства, существует только во времени, напротив, то, что фиксирует время, существует только в пространстве. Но то в объекте, что существует только во времени, есть именно то, посредством чего объект сопричастен внутреннему чувству, и величина объекта для внутреннего чувства определена только общей границей внутреннего и внешнего чувств, границей, которая представляется совершенно случайной. Поэтому то в объекте, что соответствует внутреннему чувству или что имеет величину только во времени, представляется в виде чего-то совершенно случайного, или акцидентального, напротив, то, что в объекте соответствует внешнему чувству, или имеет величину в пространстве, — в виде необходимого и субстанциального.

Следовательно, так же как объект есть одновременно экстенсивность и интенсивность, он есть одновременно субстанция и акциденция; то и другое в нем неразрывно связаны, и лишь посредством обеих вместе объект становится завершенным.

То, что в объекте субстанциально, обладает лишь величиной в пространстве, то, что акцидентально, — лишь величиной во времени. Посредством наполненного пространства фиксируется время, посредством величины во времени определенным образом наполняется пространство.

Если мы теперь, получив этот результат, вернемся к вопросу, от которого мы отправлялись в данном исследовании, то получим следующее. Я должно было противополагать себе объект, чтобы признать его объектом. Но в этом противоположении объектом для Я стали внешнее и внутреннее чувства, т. е. для нас, философствующих, оказалось возможным различать в Я пространство и время, в объекте — субстанцию и акциденцию. Следовательно, возможность различать субстанцию и акциденцию покоилась лишь

на том, что одной присуще только бытие во времени, а другой — только бытие в пространстве. Я вообще ограничивается во времени только в силу акцидентальности созерцания, ибо субстанция, поскольку ей присуще лишь бытие в пространстве, обладает бытием, совершенно независимым от времени, и предоставляет интеллигенции полную неограниченность во времени.

Поскольку тем самым, а также на основании дедуцированного выше действия Я для философа в Я стали различимы пространство и время, а в объекте — субстанция и акциденция, то в соответствии с известным нам методом теперь возникает вопрос, как и для самого Я становятся различимы пространство и время, а тем самым субстанция и акциденция.

Время — это только объективировавшееся внутреннее чувство, пространство — только объективировавшееся внешнее чувство. Вновь стать объектом оба могут только посредством потенцированного, т. е. продуктивного, созерцания. Оба они — созерцания Я, и могут стать опять объектом для Я, только если они выйдут из Я. Но что означает быть вне Я? В настоящий момент Я только внутреннее чувство. Значит, вне Я — то, что есть только для внешнего чувства. Следовательно, пространство и время могут стать объектом для Я только посредством продуцирования, т. е. поскольку Я перестало производить (ибо теперь оно только внутреннее чувство), посредством того, что Я вновь начинает производить. Однако во всяком продуцировании объединены в синтезе пространство и время, так же как внутреннее и внешнее чувства. Таким образом, этим вторым продуцированием мы также ничего бы не выиграли и оказались бы на том же месте, на котором были при первом, если бы это второе продуцирование не было противоположно первому и тем самым непосредственно благодаря своему противоположению первому не стало объектом для Я. Но мыслить, что второе продуцирование противоположно первому, можно только в том случае, если первое ограничивает второе. Следовательно, основание того, что Я вообще продолжает производить, никоим образом не может заключаться в первом продуцировании, так как оно лишь ограничивает второе и заранее предполагает наличие того, что должно быть ограничено, или материального в ограничении; основание продолжающегося продуцирования Я должно заключаться в собственной бесконечности Я.

Таким образом, в первом продуцировании не может заключаться основание того, что Я вообще переходит от

данного продуцирования к следующему, но лишь основание того, что следующий объект производится с этим определенным ограничением. Одним словом, первым продуцированием может быть определено только акциденталь-ное во втором. Обозначим первое продуцирование В, второе С. Если в В содержится только основание акцидентального в С, то и определить это акцидентальное в С может только акцидентальное в В. Ибо то, что С ограничивается посредством В этим определенным образом, возможно лишь потому, что В само ограничено определенным образом, т. е. посредством того, что в нем самом акцидентально.

Для облегчения исследования и для того чтобы сразу же стало ясно, какую цель оно преследует, укажем, что мы подходим к дедукции причинности. Поскольку на этой стадии легче, чем на некоторых других, постигнуть, как в трансцендентальном идеализме дедуцируются категории, мы считаем возможным предпослать этому разделу общие соображения о нашем методе.

Мы дедуцируем отношение причинности как необходимое условие, при котором Я только и может признать наличный объект в качестве объекта. Если бы представление в интеллигенции было вообще неподвижным, если бы время оставалось фиксированным, то в интеллигенции не только не было бы многообразия представлений (это само собой разумеется), но даже наличный в настоящем объект не признавался бы таковым.

Последовательность в причинном отношении носит характер необходимости. Произвольная последовательность представлений вообще изначально немыслима. Произвольность, которая связана, например, с постижением отдельных частей целого, будь то органического целого или произведения искусства, сама в конечном счете основана на отношении причинности. Исходя произвольно из любой части органического целого, я вынужден буду все время переходить от одной к другой, а от нее к следующей, так как в органическом целом все служит причиной и действием друг для друга. Правда, в произведении искусства дело обстоит не так, здесь одна часть не является причиной другой, но тем не менее в творческой мысли художника одна другую предполагает. И так происходит повсюду, даже там, где последовательность представлений кажется произвольной, например в постижении отдельных частей неорганической природы, в которой также существует взаимодействие всех частей.

Все категории суть образы действия, посредством кото-

рых для нас только и возникают сами объекты. Для интеллигенции нет объекта, если нет отношения причинности, которое именно поэтому неразрывно связано с объектами. Если высказывается суждение «Л есть причина В», то это означает: последовательность, связывающая их, существует не только в моих мыслях, но и в самих объектах. Ни А ни В вообще не могли бы быть, если бы они не находились в таком соотношении. Здесь, следовательно, существует не только последовательность вообще, но последовательность, которая является условием самих объектов. Но что же имеет в виду идеализм под этой противоположностью между тем, что существует только в мыслях, и тем, что есть в самих объектах? В идеализме утверждение «последовательность объективна» означает, что ее основание не в моем свободном и сознательном мышлении, а в моем бессознательном продуцировании. «Основание этой последовательности находится не в нас» означает: пока эта последовательность не осуществлена, мы ее не осознаем, ее развертывание и ее осознание — одно и то же. Последовательность должна представляться нам неразрывно связанной с явлениями, так же как эти явления — неразрывно связанными с последовательностью. Таким образом, для опытного знания результат не меняется от того, коренится ли последовательность в вещах или вещи в последовательности. Для обыденного рассудка существенно лишь то, что те и другие неразрывно связаны. В самом деле, совершенно бессмысленно считать, что последовательность возникает вследствие действования интеллигенции, а объекты, напротив, независимо от нее. Следовало бы уж по крайней мере утверждать, что то и другое, как последовательность, так и объекты, одинаково независимы от представлений.

Вернемся к нашему ходу мыслей. У нас теперь два объекта: В и С. Но чем же было В? Субстанцией и акциденцией, неразрывно связанными друг с другом. Поскольку В — субстанция, оно есть не что иное, как само фиксированное время, ибо субстанция возникает посредством того, что фиксируется время и наоборот. Если, следовательно, существует последовательность во времени, то сама субстанция должна быть чем-то пребывающим во времени. Поэтому субстанция не может ни возникать, ни исчезать. Возникнуть она не может, так как если полагать что-либо возникающим, то ему должен предшествовать момент, когда его еще не было, причем этот момент сам должен быть фиксирован, следовательно, в нем самом должно быть нечто пребывающее. Таким образом, то, что в данный мо-

мент возникает, есть лишь определение пребывающего, а не само пребывающее, которое всегда одно и то же. Субстанция не может и исчезнуть, ибо, если что-либо исчезает, должно остаться нечто пребывающее, посредством которого фиксируется момент уничтожения. Следовательно, то, что исчезло, было не самим пребывающим, а лишь определением пребывающего.

Таким образом, если ни один объект не может ни создать, ни уничтожить другой объект в его субстанциальности, то предшествующий объект может определить последующий лишь в его акцидентальности и, наоборот, лишь акцидентальность предшествующего объекта может быть тем, посредством чего определяется акцидентальность последующего объекта.

Итак, вследствие того что В определяет акцидентальное в С, в объекте субстанция и акциденция разделяются: субстанция пребывает неизменно, тогда как акциденции меняются — пространство неподвижно, тогда как время течет, следовательно, они становятся объектом для Я раздельно. Однако именно поэтому Я видит себя в новом состоянии, в состоянии непроизвольной последовательности представлений, и это состояние будет теперь подвергнуто рефлексии.

«Акцидентальное в В содержит основание акциденталь-ного в С». Это также известно только нам, наблюдающим за Я. Но и сама интеллигенция должна признать акцидентальность в Я в качестве основания акцидентального в С; однако это невозможно без взаимного противоположения В и С и соотнесения их друг с другом в одном и том же действии. Что они противополагаются друг другу, очевидно, ибо В вытесняется из сознания посредством С и возвращается к предшествующему моменту; В — причина, С — действие, В — ограничивающее, С — ограничиваемое. Но, как они могут быть соотнесены друг с другом, непонятно, ибо Я теперь — не что иное, как последовательность изначальных представлений, каждое из которых вытесняет другое. (Так же как Я вынуждено было переходить от В к С, оно будет переходить от С к D и т. д.) Правда, мы установили, что возникать и исчезать могут только акциденции, не субстанции. Однако что же такое субстанция? Она сама есть лишь фиксированное время. Следовательно, и субстанции не могут стать неизменными (конечно, для Я, ибо вопрос, как субстанции пребывают для себя, бессмыслен); ведь время теперь вообще не фиксировано, оно течет (также не само по себе, а только для Я); субстанции не

могут быть фиксированы, поскольку не фиксировано само Я, ибо Я теперь — не что иное, как сама эта последовательность.

Впрочем, такое состояние интеллигенции, в котором она есть только последовательность представлений, носит характер промежуточного состояния, воспринимаемого только философом, ибо она с необходимостью переходит из этого состояния к следующему.

Тем не менее, для того чтобы противоположение между С и В было возможным, субстанции должны оставаться. Однако последовательность не может быть фиксирована, если в нее не будут привнесены противоположные направления. Последовательность имеет лишь одно направление. Это одно направление, абстрагированное от последовательности, и составляет время, которое, будучи созерцаемо извне, имеет только одно измерение.

Однако противоположные направления могут оказаться в последовательности лишь в результате того, что Я, будучи вынуждено переходить от Я к С, одновременно отбрасывается назад к Я; ибо тогда противоположные направления снимут друг друга, последовательность будет фиксирована, а тем самым — и субстанция. Однако нет сомнения в том, что Я может быть отброшено от С к Я только таким же образом, как оно отбрасывалось от Я к С. А именно, так же как в Я содержалось основание для определения С, в С должно в свою очередь содержаться основание для определения Я. Однако в Я такого определения не могло быть, пока не было С, ибо основание этого должно ведь содержаться в акцидентальности С, а С возникает для Я в качестве этого определенного только в настоящий момент; быть может, в качестве субстанции С было и раньше, но об этом Я теперь ничего не знает. С для него возникает вообще только тогда, когда оно возникает для него в качестве этого определенного, следовательно, и упомянутое определение в Я, основание которого должно заключаться в С, должно возникнуть только в этот момент. Таким образом, в один и тот же нераздельный момент, в который С определяется посредством Я, и Я должно быть определено посредством С. Однако в сознании В и С противополагались друг другу, следовательно, полагание в С необходимо должно быть неполага-нием в Я, и наоборот, так что если принять, что определение С посредством Я носит положительный характер, то определение Я посредством С должно быть положено отрицательным по отношению к нему.

Вряд ли необходимо напоминать, что в предшествую-

щем изложении мы дедуцировали все определения отношения взаимодействия. Без взаимодействия вообще нельзя конструировать причинное отношение, ибо если субстанции не фиксированы друг другом в качестве субстратов отношения, то соотнести действие с причиной, т. е. осуществить требуемое выше противополагание, невозможно. Но фиксированы субстанции могут быть лишь в том случае, если отношение причинности обоюдно. Ибо если субстанции не находятся во взаимодействии, то обе они, правда, могут быть положены в сознание, но только таким образом, что одна полагается, если другая не полагается, и наоборот, но не так, чтобы в один и тот же неделимый момент, в который положена одна, полагалась и другая; между тем это необходимо для того, чтобы Я признало их в качестве находящихся в причинном отношении. Что обе полагаются, — не сначала одна, потом другая, но одновременно, — мыслимо лишь в том случае, если они полагаются друг другом, т. е. если каждая служит основанием такого определения в другой, которое пропорционально и противоположно определению, положенному в ней самой, т. е. если две субстанции находятся во взаимодействии друг с другом.

Взаимодействием фиксируется последовательность, восстанавливается настоящее, а тем самым и одновременность субстанции и акциденции в объекте, В и С одновременно являются причиной и действием. В качестве причины каждое из них есть субстанция, ибо причиной оно может быть признано лишь постольку, поскольку оно созерцается пребывающим; в качестве действия оно — акциденция. Следовательно, посредством взаимодействия субстанция и акциденция опять синтетически объединяются. Возможность признать объект в качестве такового поэтому обусловлена для Я необходимостью последовательности и взаимодействия, причем первая снимает настоящее (чтобы Я могло выйти за пределы объекта), а второе восстанавли¬ вает его.

Однако этим еще не выведено, что В и С, которые в один и тот же момент служат основанием для определения друг друга, одновременны и вне этого момента. Для самой интеллигенции эта одновременность длится лишь момент, ибо, поскольку интеллигенция производит беспрерывно и до сих пор не дано основание, посредством которого само продуцирование в свою очередь подвергалось бы ограничению, она все время будет вовлекаться в поток последовательности. Следовательно, еще не дано объяснение тому,

каким образом интеллигенция признает совместность всех субстанций в мире, т. е. всеобщее взаимодействие.

Вместе с взаимодействием выведено и понятие сосуществования. Для всякой одновременности необходимо дей-ствование интеллигенции, и сосуществование есть только условие изначальной последовательности наших представлений. Субстанции не являются чем-то отличным от сосуществования. То, что субстанции фиксируются в качестве субстанций, означает: полагается сосуществование, и, наоборот, сосуществование есть не что иное, как взаимное фиксирование субстанций друг другом. Если это действова-ние интеллигенции воспроизводится идеально, т. е. сознательно, то тем самым для меня возникает пространство в качестве простой формы сосуществования, или одновременности. Пространство вообще становится формой сосуществования только посредством категории взаимодействия, в категории же субстанции оно выступает лишь как форма экстенсивности. Следовательно, само пространство — не что иное, как действование интеллигенции. Пространство можно определить как застывшее время, время же, напротив, как текущее пространство. В пространстве, рассматриваемом само по себе, всё — только друг подле друга, тогда как в объективировавшемся времени всё следует друг за другом. Следовательно, и пространство, и время могут стать объектом лишь в последовательности как таковой, поскольку в ней пространство покоится, а время течет. Будучи объединены в синтезе, и пространство, и объективировавшееся время предстают во взаимодействии. Одновременность и есть это объединение; сосуществование в пространстве превращается, если привходит определение времени, в одновременность. То же относится и к последовательности во времени, если привходит определение пространства. Изначально направление присуще только времени, хотя точка, указывающая ему направление, находится в бесконечности; однако именно потому, что времени изначально присуще направление, в нем различается только одно направление. В пространстве изначально нет направления, так как в нем все направления снимают друг друга; в качестве идеального субстрата всякой последовательности оно — абсолютный покой, абсолютное отсутствие интенсивности и, следовательно, — ничто. С давних пор философов в понимании пространства смущало то, что оно обладает всеми предикатами ничто и все-таки не может рассматриваться как ничто. Именно потому, что в пространстве изначально нет направления, в нем, как только

в него привходит направление, оказываются все направления. Однако отношение причинности дает только одно направление, Я может перейти только от Л к В, но не от В к А, и только посредством категории взаимодействия становятся одинаково возможны все направления.

В предшествующем исследовании содержится полная дедукция категорий отношения, и, поскольку изначально других не существует, дедукция всех категорий — не для самой интеллигенции (ибо, каким образом она признает их в качестве таковых, может быть объяснено лишь в последующей эпохе), но для философа. Рассматривая таблицу категорий Канта, мы обнаруживаем, что обе первые категории каждого класса всегда противоположны друг другу, а третья объединяет их. Так, например, отношением субстанции и акциденции определяется лишь один объект, отношением причины и действия — множество объектов, посредством взаимодействия все они вновь объединяются в единый объект. В первом отношении нечто положено в качестве объединенного, во втором отношении оно снимается и только в третьем опять объединяется в синтезе. Далее, две первые категории — лишь идеальные факторы, и только объединяющая их третья реальна. Следовательно, в изначальном сознании, или в самой интеллигенции, поскольку она вовлечена в механизм представлений, не может встречаться ни единичный объект в качестве субстанции и акциденции, ни отношение причинности в чистом виде (в котором последовательность шла бы в одном направлении); только посредством категории взаимодействия объект становится для Я одновременно субстанцией и акциденцией, причиной и действием. Поскольку объект есть синтез внутреннего и внешнего чувства, он необходимо соприкасается с предшествующим и последующим моментами. В причинном отношении этот синтез снимается, так как субстанции пребывают для внешнего чувства, тогда как акциденции проходят перед внутренним чувством. Однако само отношение причинности не может быть признано в качестве такового, так чтобы две действующие в нем субстанции не были вновь объединены в единую субстанцию, и этот синтез продолжается, пока не доходит до идеи природы, в которой все субстанции наконец объединяются в единую субстанцию, находящуюся во взаимодействии только с самой собой.

Посредством этого абсолютного синтеза фиксировалась бы вся непроизвольная последовательность представлений. Однако поскольку мы до сих пор еще не можем обосновать,

как Я способно полностью выйти из этой последовательности, и так как мы постигаем только относительные синтезы, а не абсолютный синтез, то заранее можно предвидеть, что представление о природе как абсолютной целокупности, где все противоположности сняты, а вся последовательность причин и действий объединена в единый организм, возможно не посредством изначального механизма представлений, который ведет лишь от объекта к объекту и внутри которого синтез всегда носит лишь относительный характер, а только посредством свободного акта интеллигенции, остающегося для нас до сих пор еще непостижимым.

В ходе нашего исследования мы намеренно не затрагивали ряд отдельных моментов, чтобы по возможности не нарушать ход дедукции; однако теперь необходимо уделить им внимание. Так, например, до сих пор просто допускалось, что основание для непрерывного продуцирования заключено в самой интеллигенции. Ибо основание для того, что Я вообще продолжало производить, не могло заключаться в первом продуцировании, но должно было быть присуще интеллигенции вообще. Это основание должно содержаться уже в тех основоположениях, которые были выдвинуты нами выше.

Я продуктивно не изначально и не произвольно. Сущность и природа интеллигенции конструируется изначальной противоположностью. Однако изначально Я — чистое и абсолютное тождество, вернуться к которому оно постоянно должно стремиться; но возвращение к этому тождеству тесно связано с изначальной двойственностью в качестве никогда полностью не снимаемого условия. Как только дано условие продуцирования — двойственность, — Я должно производить, и столь же несомненно, как оно есть изначальное тождество, оно вынуждено производить. Следовательно, если в Я заключено постоянное продуцирование, то это возможно лишь потому, что условие всякого продуцирования, вышеназванная изначальная борьба противоположных деятельностей, бесконечно восстанавливается в Я. Однако ведь эта борьба в продуктивном созерцании должна завершиться. Но если она действительно завершится, то интеллигенция целиком и полностью перейдет в объект; тогда есть объект, но нет интеллигенции. Интеллигенция есть интеллигенция, только пока продолжается эта борьба; как только борьба завершится, интеллигенция — уже не интеллигенция, а материя, объект. Следовательно, столь же несомненно, как все знание вообще

основано на этой противоположности между интеллигенцией и объектом, эта противоположность не может быть снята ни в одном отдельном объекте. Объяснить, как же все-таки возникает конечный объект, совершенно невозможно, если не признать, что каждый объект лишь кажется нам отдельным и может быть произведен только как часть бесконечного целого. Но что противоположность снимается лишь в бесконечном объекте, мыслимо только в том случае, если она сама бесконечна, так что возможны лишь опосредствующие звенья синтеза, а два крайних фактора этого противоположения перейти друг в друга никогда не смогут.

Но неужели действительно нельзя показать, что эта противоположность должна быть бесконечной, поскольку борьба двух деятельностей, на которой она основана, необходимым образом носит вечный характер? Интеллигенция не может распространиться в бесконечность, так как этому препятствует ее стремление возвращаться к себе. Но она не может и абсолютно вернуться к самой себе, ибо этому препятствует присущая ей тенденция быть бесконечной. Следовательно, опосредствование здесь невозможно, и синтез будет всегда лишь относительным.

Если же попытаться определить механизм продуцирования более точно, то его можно мыслить только следующим образом. При невозможности снять абсолютную противоположность, с одной стороны, и необходимости снять ее — с другой, возникнет продукт, но в этом продукте противоположность может быть снята не абсолютно, а лишь частично; вне противоположности, снятой в этом продукте, будет находиться другая, еще не снятая, которая в свою очередь может быть снята во втором продукте. Таким образом, каждый возникающий продукт вследствие того, что он снимает бесконечное противоположение лишь частично, будет условием следующего продукта, который, поскольку он также снимает противоположность лишь частично, будет условием третьего. Все эти продукты подчинены друг другу и в своей совокупности — первому, так как каждый предшествующий продукт содержит противоположность, которая служит условием следующего. Если мы примем во внимание, что сила, соответствующая продуктивной деятельности, есть подлинно синтетическая сила природы или сила тяжести, то мы убедимся в том, что это подчинение — не что иное, как подчинение друг другу небесных тел, которое происходит в универсуме таким образом, что его организация в виде систем, где бытие одной сохраняется посредством другой, есть не что иное, как

организация самой интеллигенции, которая, проходя через все эти продукты, все время ищет точку абсолютного равновесия с самой собой, точку, находящуюся в бесконечности.

Однако именно это объяснение механизма продуцирования, осуществляемого интеллигенцией, непосредственно приводит нас к новой трудности. Всякое эмпирическое сознание начинается с наличного объекта, и вместе с возникновением сознания интеллигенция оказывается вовлеченной в определенную последовательность представлений. Однако отдельный объект возможен лишь как часть универсума, а последовательность на основании отношения причинности уже сама предполагает не только множество субстанций, но и их взаимодействие, или одновременное динамическое бытие. Противоречие, следовательно, заключается в том, что интеллигенция, осознавая себя, может вступить только в определенную точку последовательного ряда, что, осознавая себя, она уже должна предположить в качестве условий возможной последовательности независимо от себя целокупность субстанций и их всеобщее взаимодействие.

Это противоречие может быть разрешено только посредством различения абсолютной и конечной интеллигенций, и оно служит одновременно новым доказательством того, что мы, не ведая того, уже положили производящее Я во второе, или определенное, ограничение. Точнее это можно определить следующим образом.

Если Я вообще изначально ограничено, то необходимо, чтобы универсум, т. е. всеобщее взаимодействие субстанций, существовал. Посредством этого изначального ограничения, или, что то же самое, посредством изначальной борьбы в самосознании, для Я возникает универсум не постепенно, а в силу единого абсолютного синтеза. Однако это изначальное или первое ограничение, которое в самом деле может быть объяснено исходя из самосознания, не объясняет мне особенное ограничение, которое исходя из самосознания уже объяснено быть не может и, следовательно, вообще объяснено быть не может. Особенное, или, как мы впоследствии будем его также называть, второе ограничение, есть именно то, посредством которого интеллигенция уже с самого начала эмпирического сознания должна представляться себе существующей в настоящем, в определенном моменте временного ряда. Все то, что происходит в этом ряду второго ограничения, уже положено первым, с той только разницей, что первым ограничением положено все одновременно и абсолютный синтез возника-

ет для Я не посредством составления из частей, но в качестве целого и не во времени, так как время вообще полагается только этим синтезом, тогда как в эмпирическом сознании это целое может быть лишь постепенным синтезированием частей, следовательно, только последовательностью представлений. Поскольку интеллигенция существует не во времени, а от века, она — не что иное, как сам этот абсолютный синтез, и поэтому она не начинала производить и не может перестать производить. Но, поскольку интеллигенция ограничена, она может явить себя только в качестве вступающей во временной ряд в определенной его точке. Не надо думать, что бесконечная интеллигенция отлична от конечной, что помимо конечной интеллигенции есть интеллигенция бесконечная. Ибо, если я устраняю особенное ограничение конечной интеллигенции, она оказывается самой абсолютной интеллигенцией. Если же я полагаю это ограничение, то именно этим абсолютная интеллигенция снимается в качестве абсолютной и теперь остается только конечная интеллигенция. Не нужно также представлять себе данное отношение так, будто абсолют¬ ный синтез и вступление в определенную точку его эволюции — два различных действия; напротив, в одном и том же изначальном действии для интеллигенции одновременно возникает универсум и та определенная точка эволюции, с которой связано ее эмпирическое сознание, или, короче, посредством одного и того же акта для интеллигенции возникает первое и второе ограничение. Второе представляется нам непостижимым только потому, что оно полагается одновременно с первым, но выведено из него в своей определенности быть не может. Следовательно, эта определенность представится в качестве чего-то, полностью и во всех отношениях случайного; идеалист может объяснить это только абсолютным действованием интеллигенции, реалист — исходя из того, что он называет провидением или судьбой. Между тем легко понять, почему точка, с которой начинается сознание интеллигенции, должна представляться ей в качестве определенной без всякого ее содействия; ибо именно потому, что только в этой точке возникает сознание, а с ним и свобода, все то, что находится по ту сторону этой точки, должно представляться совершенно независимым от свободы.

Теперь мы настолько продвинулись в истории интеллигенции, что уже ограничили ее определенным последовательным рядом, в который ее сознание может вступить лишь в определенной точке. Проведенное нами только что

исследование касалось лишь вопроса, как интеллигенция могла вступить в этот ряд; поскольку же мы обнаружили, что для интеллигенции одновременно с первым ограничением должно возникнуть и второе, мы теперь видим, что при первом же пробуждении сознания мы могли обнаружить интеллигенцию только такой, какой действительно ее и обнаружили, т. е. в качестве находящейся в определенном последовательном ряду. Благодаря этим исследованиям подлинная задача трансцендентальной философии в значительной мере прояснилась. Каждый может рассматривать самого себя как предмет таких исследований. Однако для того, чтобы объяснить себе самого себя, он должен сначала полностью отвлечься от своей индивидуальности, ибо ее-то и надлежит объяснить. При устранении всех границ индивидуальности остается только абсолютная интеллигенция. При устранении же и границ интеллигенции остается только абсолютное Я. Задача, следовательно, такова: показать, как из действования абсолютного Я может быть объяснена абсолютная интеллигенция, а из действования абсолютной интеллигенции — вся система ограничения, которое конституирует мою индивидуальность. Однако если устранены все границы интеллигенции, то что же останется в качестве основания для объяснения определенного действования? Я замечаю, что, даже устраняя из Я всякую индивидуальность и сами границы, в силу которых оно есть интеллигенция, я все-таки не могу устранить основную особенность Я, заключающуюся в том, что оно есть одновременно субъект и объект для самого себя. Следовательно, Я само по себе и по своей природе изначально ограничено в своем действовании — еще до того, как оно особым образом ограничивается, — уже потому, что оно есть объект для самого себя. Из первого, или изначального, ограничения его действования для Я непосредственно возникает абсолютный синтез того бесконечного противоборства, который служит основанием этой ограниченности. Если бы интеллигенция пребывала единой с абсолютным синтезом, то универсум бы, правда, был, но интеллигенции бы не было. Для того чтобы была интеллигенция, она должна иметь возможность выйти из этого синтеза, чтобы затем воссоздать его сознательно, но и это невозможно, если к первому ограничению не присоединяется особенное, или второе, ограничение, которое уже не может состоять в том, что интеллигенция вообще созерцает универсум, но требует, чтобы она созерцала универсум именно с этой определенной точки. Следовательно, трудность, на первый взгляд

неразрешимая, а именно что все существующее должно быть объяснено из действования Я и что вместе с тем интеллигенция может вступить только в определенную точку уже ранее детерминированного последовательного ряда, разрешается посредством различения между абсолютной и определенной интеллигенциями. Последовательный ряд, в который вступило твое сознание, определен не тобой в той мере, в какой ты являешься этим индивидуумом, ибо, будучи таковым, ты не производишь, а сам принадлежишь к произведенному. Данный последовательный ряд есть лишь развертывание абсолютного синтеза, которым уже положено все, что происходит или произойдет. То, что ты представляешь именно этот определенный последовательный ряд, необходимо для того, чтобы ты был именно этой определенной интеллигенцией. Необходимо, чтобы этот ряд представлялся тебе предопределенным независимо от тебя, таким, который ты произвести с самого начала не можешь. Не то чтобы этот ряд развертывался сам по себе; ибо в том-то и заключается твоя особенная ограниченность, что все, находящееся по ту сторону твоего сознания, представляется тебе независимым от тебя. Если эта ограниченность устранена, то прошлого нет, если положена, то прошлое столь же необходимо и столь же, т. е. не менее, но и не более, реально, чем эта ограниченность. Вне определенной ограниченности лежит сфера абсолютной интеллигенции, для которой ничего не начинается и не становится, так как для нее всё есть одновременно, или, вернее, она сама есть всё. Таким образом, абсолютную интеллигенцию, не сознающую себя таковой, и интеллигенцию, обладающую сознанием, разграничивает время. Для чистого разума времени не существует, для него всё есть и всё одновременно; для разума, поскольку он эмпиричен, все возникает, и все, что возникает, возникает последовательно.

Прежде чем мы приступим к дальнейшему рассмотрению истории интеллигенции, следует уделить внимание ряду более точных определений названной последовательности, которые даны нам вместе с ее дедукцией и из которых, как можно заранее предвидеть, нам удастся вывести ряд дальнейших заключений.

а) Последовательный ряд есть, как нам известно, не что иное, как развертывание изначального и абсолютного синтеза; следовательно, все, что в этом ряду встречается, уже заранее определено этим синтезом. Первым ограничением положены все определения универсума, вторым, посред-

ством которого я есмь эта интеллигенция, — все определения, с которыми этот объект входит в мое сознание.

b) Абсолютный синтез есть действие, которое происходит вне всякого времени. С каждым эмпирическим сознанием время как бы начинается заново; но каждое эмпирическое сознание предполагает, что до него какое-то время уже протекло, так как это сознание может начаться только в определенной точке эволюции. Поэтому для эмпирического сознания время никогда не может начаться, и для эмпирической интеллигенции нет иного начала во времени, кроме того, которое дается абсолютной свободой. Поэтому можно сказать, что каждая интеллигенция — только не для самой себя, а в объективном рассмотрении — есть абсолютное начало во времени, абсолютная точка, как бы брошенная и положенная во вневременности бесконечности, точка, с которой только и начинается всякая бесконечность во времени.

Обычное возражение против идеализма состоит в том, что представления о внешних вещах возникают у нас совершенно непроизвольно, что мы никак не можем их не получать и не только не производим их, но вынуждены принимать их такими, как они нам даны. Однако то, что представления должны являться нам таким образом, можно вывести из самого идеализма. Для того чтобы вообще созерцать объект в качестве такового, Я должно положить предшествующий момент в основание настоящего момента; следовательно, прошлое всегда возникает только в силу действования интеллигенции и необходимо лишь постольку, поскольку необходимо это движение Я назад. Основание же того, что для меня в настоящий момент не может возникнуть ничего другого, кроме того, что возникает, следует искать единственно в бесконечной последовательности духа. Для меня теперь может возникнуть объект только с этими, а не с какими-либо другими определениями потому, что в предшествующий момент я произвел такой объект, в котором содержалось основание именно для этих, а не для других определений. Как интеллигенция одним актом продуцирования сразу же может оказаться вовлеченной в целую систему вещей, легко объяснить по аналогии с бесчисленными другими случаями, когда разум в силу присущей ему последовательности, приняв какую-либо одну предпосылку, оказывается втянутым в сложнейшую систему даже в том случае, если эта предпосылка была принята совершенно произвольно. Так, например, нет более сложной системы, чем система гравитации; для ее

создания потребовалось величайшее напряжение человеческого духа, а между тем ввел астронома в этот лабиринт движений и вывел его оттуда весьма простой закон. Нет сомнения в том, что наша десятичная система счета принята совершенно произвольно, между тем одной этой предпосылкой математик оказывается вовлеченным в такую систему следствий, которые (как, например, поразительные свойства десятичных дробей), быть может, полностью еще никто не раскрыл.

Следовательно, в продуцировании, происходящем в данный момент, интеллигенция никогда не бывает свободной, потому что она производила и в предшествующий момент. Первым продуцированием свобода продуцирования как бы навсегда утрачена. Однако для Я не существует первого продуцирования, ибо то, что интеллигенция является себе так, будто она вообще только начала представлять, также относится только к ее особой ограниченности. Если отвлечься от этой ограниченности, то интеллигенция извечна, и для нее никогда не было начала продуцирования. Когда высказывается суждение, что интеллигенция начала производить, это всегда означает, что она сама составляет такое суждение на основании определенного закона; отсюда следует, что интеллигенция начинает представлять полностью для самой себя, но это отнюдь не означает, что она начинает представлять объективно или сама по себе.

Вопрос, которого не может избежать идеалист, заключается в том, как же он признает наличие прошлого и что служит ему гарантией этого наличия? Настоящее каждый объясняет, исходя из своего продуцирования, но что заставляет его признать существование чего-то до того, как он начал производить? Существовало ли прошлое само по себе — вопрос столь же трансцендентный, как вопрос, существует ли вещь сама по себе. Прошлое есть лишь посредством настоящего, следовательно, для каждого — только посредством его изначальной ограниченности; если отвлечься от этой ограниченности, то все, что происходило, и все, что происходит, — продукт одной только интеллигенции, которая в своем бытии не имеет ни начала, на конца.

Если вообще пытаться определить во времени абсолютную интеллигенцию, которой присуща не эмпирическая, а абсолютная вечность, то следует сказать, что она — все, что есть, что было и что будет. Эмпирическая же интеллигенция, чтобы быть чем-то, т. е. быть определенной, дол-

жна перестать быть всем и вне времени. Для нее изначально существует только настоящее; в силу ее бесконечного стремления настоящий момент становится для нее залогом будущего, но эта бесконечность уже не абсолютная, т. е. не вневременная, а эмпирическая, созданная последовательностью представлений. Интеллигенция стремится, правда, в каждый данный момент создавать представление об абсолютном синтезе; по словам Лейбница, душа создает в каждый момент представление об универсуме. Однако, поскольку осуществить это посредством абсолютного дей-ствования она не может, она пытается достигнуть этого путем последовательных, развертывающихся во времени актов.

с) Поскольку время само по себе и для себя, или изначально, обозначает только границу, то, будучи созерцаемо извне, т. е. в связи с пространством, оно может созерцаться только в виде движущейся точки, т. е. линии. Но линия есть самое изначальное созерцание движения; всякое движение созерцается как движение, лишь поскольку оно созерцается как линия. Следовательно, изначальная последовательность представлений, созерцаемая извне, есть движение. Но так как интеллигенция ищет во всем ряду последовательностей собственное тождество и так как это тождество в каждый момент снималось бы при переходе от представления к представлению, если бы интеллигенция не стремилась все время восстанавливать его, то переход от представления к представлению должен осуществляться посредством непрерывной величины, т. е. такой, каждая частица которой не является абсолютно наименьшей.

Между тем переход этот совершается во времени, следовательно, такой величиной будет время. И поскольку всякая изначальная последовательность в интеллигенции представляется извне как движение, то закон непрерывности есть основной закон всякого движения.

Аналогичное свойство пространства доказывается подобным же образом.

Так как последовательность и все изменения во времени — не что иное, как развертывание абсолютного синтеза, которым все заранее предопределено, то последнее основание всякого движения следует искать в факторах самого этого синтеза; между тем эти факторы — не что иное, как факторы изначальной противоположности, следовательно, и основание всякого движения надлежит искать в факторах этой противоположности. Изначальная противоположность может быть снята только в бесконечном синтезе, в конеч-

ном же объекте — только на мгновение. Противоположность в каждый момент заново возникает и в каждый момент вновь снимается. Это постоянное возникновение и постоянное снятие противоположности в каждый момент должно быть последним основанием всякого движения. Данное положение, которое является принципом динамической физики, находит себе место, подобно всем другим принципам подчиненных наук, в трансцендентальной философии.

Авторы: 1379 А Б В Г Д Е З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я

Книги: 1908 А Б В Г Д Е З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я