• 5

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

КРОНА

БОЛЬШИНСТВО КЛАНОВ, ПРОМЫШЛЯВШИХ ДОБЫЧЕЙ «ВАЛЮТЫ», по всей видимости, успели эмигрировать на Крону еще до того, как разбойничьи рейды викингов на Тили начали представлять серьезную угрозу ее жителям. За промысловиками этих кланов, вероятно, последовали и фермеры-скотоводы, однако для того, чтобы исход жителей с Тили приобрел массовый характер, потребовалось вторжение захватчиков во главе с Ингольфом.

История не дает ответа на вопрос о том, какой оказалась участь христиан, «которые не желали жить рядом с язычниками», равно как и ничего не говорит о том, куда они могли отправиться. По правде сказать, особого выбора у них не было. Попытаться махнуть на восток, на свои исконные родные земли, означало бы для них попасть прямиком в пасть дракона или, другими словами, из огня да в полымя. Между тем на Британских островах невозможно было найти надежное убежище, да и архипелаги на западных подступах к континентальной Европе не сулили буквально ни клочка мирной, безопасной земли.

Наиболее естественным решением для изгнанников-папаров было отправиться на запад, на Крону, а при необходимости и дальше. Я не сомневаюсь, что они — или, по крайней мере, большинство христиан — так и поступили.

Те из них, у кого были крупные морские корабли, вне всякого сомнения, нагрузили их доверху всевозможным имуществом и скарбом и, захватив с собой скот, отплыли прямо на юго-запад — к берегам Кроны. Те, у кого суда были совсем небольшие, могли отправиться от крайней западной оконечности Исландии к ближайшей точке на восточном побережье Гренландии, а уже затем продолжить плавание вдоль берега, взяв курс на юг. Некоторые чрезмерно перегруженные или попавшие в шторм корабли наверняка пошли на дно, но судьба их команд и пассажиров была вряд ли трагичнее участи тех их соплеменников, которые, оставшись в Исландии, попытались выжить при новом режиме — викингах.

Некоторые же христиане — потому ли, что у них не было хоть плохоньких лодок, или потому, что они возлагали все свое упование на милость и покров господа, — решили остаться на Тили, на всякий случай перебравшись в такие районы, которые не вызывали особого интереса у представителей первой волны норвежских интервентов.

Одно из таких пустынных убежищ — гряда невысоких гор и покрытых льдами фьордов на полуострове, лежащем на северо-западе Исландии. Эти пустынные и сегодня по большей части обезлюдевшие места представляют собой на удивление высокую концентрацию объектов и мест, названия которых происходят от слов «крест» или «церковь» (например, Кросси, Кроссфьялл, Киркьюхаммар, Киркьюгольф), что, несомненно, свидетельствует об активной христианизации Исландии. Отсюда следует естественный вывод: на северо-западе Тили селились в основном папар, по крайней мере — до тех пор, пока позднейшие норвежские захватчики, такие, как отец Эрика Рауды, не напали и на эти обделенные природой земли 52.

Другие беженцы могли двинуться в глубинные районы острова, например, в изолированную от внешнего мира южную долину Скафтб Ривер, а также к берегам Лагарфльота, лежащим далеко в глубине сухопутных массивов у восточных фьордов.

Однако куда бы ни направились эти несчастные изгнанники, они рано или поздно оказывались в окружении норвежских владений. В своей написанной еще полвека назад книге «Пастухи и отшельники» Том Летбридж задавал вопрос:

«Не правда ли, просто в уме не укладывается, что в Исландии во времена (норвежских) захватов еще могли жить некоторые люди, и притом не монахи, а простые потомственные фермеры? Кем, например, были обитатели пещер (упоминаемые в хронике)? «Торфи предал смерти людей Кроппа, целых двенадцать человек. Он продолжил свои убийства, избивая хольмсменов (островитян Хольма), вместе с Олуги Черным и Стурлой Годи побывал на Хеллисфитаре, где ими было убито восемнадцать обитателей пещер.»

Молчание, которое хранит хроника (относительно того, кем были жертвы этой резни), может быть воспринято как этакая фигура стыдливого умолчания, поскольку предки этого хрониста викингов тоже могли пролить кровь многих и многих жертв. Процитированный выше отрывок весьма напоминает рассказ о действиях первых фермеров на острове Тасмания в отношении дикарей-аборигенов.

В те времена в Исландии, захваченной норвежцами, царили суровые нравы, и ваш сосед легко мог поджечь ночью ваш дом, в котором вы преспокойно спали, из-за нескольких резких слов, отпущенных по его, соседа, адресу на вчерашнем хмельном пиру. А что касается завистливых взглядов людей, ютившихся в окрестных землянках или на островах, то им было вообще лучше не попадаться на глаза. Они запросто могли украсть у вас скот и все, что угодно».

Норвежцы, захватывавшие земли в Исландии, естественно, были народ жестокий и грубый. В той же книге, повествующей о захватах земель, хронист сообщает о двенадцати крупных столкновениях между самими норвежцами: пяти кровавых стычках и семи поджогах (когда целые усадьбы обращались в огонь и дым), а также тридцати шести убийствах (всегда именовавшихся убийством мужчин) и двадцати четырех случаях мести и поединках, повлекших за собой смерть. За период менее 30 лет я насчитал 260 случаев насильственной смерти норвежцев от рук самих норвежцев. Помимо источников, упоминаемых Летбриджем, практически нигде нет упоминаний о том, как поступали с детьми и подростками.

Изгнанники, искавшие спасения на северо-западе среди скал и фьордов, окружающих глетчер Дранга, возможно, сумели выжить дольше всех, но в конце концов рука смерти дотянулась и до них, когда норвежцы последней волны переселения стали проникать в наиболее отдаленные и бесприютные районы острова. И уделом изгнанников неизбежно стали смерть или рабство 53.

Обогнув мыс Саут Кейп (мыс Южный) Гренландии, беженцы-альбаны очутились в районе, земли которого, казалось, взывали о том, чтобы устроить здесь поселения. Полоса островков и холмов, начинаясь от мыса Кейп Фейрвэлл, простиралась на добрых 160 миль к северо-западу. За этим мысом, словно за защитным экраном, располагалось более двух дюжин фьордов и крупных водных артерий. И хотя земли между этими каналами и вокруг них были по большей части каменистыми и плохими, здесь тем не менее было настоящее буйство растительности. Стена материковых льдов возвышалась достаточно далеко отсюда, к северу и востоку, так что ее ледяное присутствие, можно сказать, едва ощущалось. Таким образом, эта новая страна выглядела почти столь же заманчивой и гостеприимной, как и те земли, которые альбаны-переселенцы оставили где-то на востоке.

Впрочем, хорошие пастбищные и пахотные земли были далеко не главными факторами для кланов, промышлявших добычей «валюты». Их куда больше привлекала протянувшаяся на шестьдесят с лишним миль полоса побережья между мысом Кейп Фейрвэлл и островом Лунд (Канек, как она именуется сегодня), с ее бухтами и островками, обращенными к открытому морю. Недостатки жизни в столь открытых местах с лихвой окупались тем фактом, что здесь вскоре начали возникать первые порты, куда охотно приходили торговые суда из Европы. К тому же эти места были всегда свободны от ледяного панциря, который каждый год на долгие месяцы сковывал фьорды во внутренних районах острова.

Фермеры, приплывавшие с Тили, смотрели на вещи совсем иначе. Они забирались подальше от открытых южных фьордов во внутренние их отроги, уходившие далеко на север. Там в изобилии росли дикие травы. Березняки и ивовые кустарники давали дрова и хворост. По равнинам и долинам скитались необъятные, как дым, стада карибу. На здешних озерках гнездились несметные стаи гусей. Во время нереста речки и ручьи буквально бурлили от косяков форели-пеструшки и хариуса. В широких фьордах в обилии водились тюлени и морская рыба, особенно треска. А низменные земли аллювиальных почв, утучненных живыми и мертвыми останками бесчисленных поколений арктической флоры, только и ожидали плуга.

В пяти или шести днях пути вдоль побережья в западном направлении лежала вторая группа водных артерий, окруженных полосами свободных от льда земель. Правда, эти северные фьорды были не столь гостеприимны, как южные, но зато они были куда более широкими и просторными. Кроме того, они находились гораздо ближе к северным охотничьим угодьям, а это важное достоинство для альбан-фермеров, издавна привыкших подрабатывать себе на жизнь охотой и промыслом морского зверя. Некоторых беженцев, возможно, северные фьорды привлекали также и тем, что они лежали гораздо дальше от тех кровожадных убийц, которые вынудили их покинуть Тили.

Но, увы, норвежские викинги отбрасывали длинные тени. Многие переселенцы, обосновавшиеся на берегах южных фьордов, располагали свои дома и постройки так, чтобы они были незаметны с моря и водных артерий. Другие предпочитали выбирать места, занимавшие господствующее положение на местности, чтобы иметь возможность заранее заметить приближение врагов и оповестить об этом соседей. Усадьбы переселенцев здесь были не только хорошо укреплены, но и с самого начала строились как миниатюрные крепости.

В самом конце осени 1982 г. мы с Клэр в качестве гостей плыли на борту канадского ледокола, направлявшегося к берегам Гренландии, чтобы доставить официальную делегацию на празднование тысячелетнего юбилея прибытия на остров Эрика Рауды.

Стоя на мостике ледокола «Пьер Радиссон», я следил за тем, как корабль прокладывает себе путь к Тунугдлиарфику, наиболее протяженному из южных фьордов острова. Корабль был до такой степени зажат айсбергами и ледяными полями, что даже такой суперсовременный ледокол был вынужден продвигаться очень медленно. У меня было достаточно времени, и я смог мысленно представить себе, как чувствовали себя в подобной же ситуации первые европейские переселенцы на эту землю титанов и какие планы на будущее они себе рисовали.

Примерно в пятидесяти милях от устья фьорд начал делиться на рукава. Мы поплыли по левому из них, который и привел нас прямиком в затерянный мир, обрамленный зеленой каймой лужаек, которые были окружены дугой невысоких гор.

И хотя на всем долгом пути в глубь фьорда нам почти не встретилось никаких живых существ, здесь, в его конечной точке, царило подлинное изобилие всевозможных форм жизни. Тихие воды отражали неподвижное величие горных пиков, казавшихся особенно спокойными в просветах между лежбищами тюленей, многие дюжины которых соседствовали с выводками бурых дельфинов и причудливыми арабесками чаек на скалах. И все же буйство жизни наиболее ярко проявляется здесь именно на суше.

Вдоль западного побережья тут и там были разбросаны дюжина-полторы ярко раскрашенных деревянных домиков. Прямо перед ними, возле самого берега, покачивалась целая флотилия небольших лодок. Люди всех возрастов прогуливались по берегу, демонстрируя праздничную красочность своих одеяний. На заросших густой травой склонах виднелись пятна овец; тут и там пони, задрав грациозную головку, с любопытством поглядывали на выкрашенное в красный цвет призрачное суденышко, которое только что бросило якорь на рейде фьорда.

Мы не спеша сошли на берег, чтобы присоединиться к местным жителям, устроившим настоящие празднества. И хотя большинство присутствовавших носили гордые датские имена, по происхождению они принадлежали к тому же племени, что и канадские инуиты. Официальные речи в честь заслуг Эрика Рыжего не произвели на них особого впечатления, но тем не менее они приветливо встречали всех без исключения гостей.

Позже, вечером того же дня, я попросил коренастого молодого парня по имени Ханс показать мне то самое место, где некогда стоял дом Эрика Рауды (Рыжего). Ханс любезно проводил меня к тому месту, где в давние времена была кромка берега, а сегодня высится набережная, отстоящая от пенной кромки волн на добрых полмили.

Браттахлид, как Эрик называл свою усадьбу, стоял на высоком берегу, с которого открывалась панорама окрестностей и, главное, просматривалось устье фьорда. Ни корабль, ни лодка, никакая птица или зверь не могли проскользнуть незамеченными по этой глади, не попав в поле зрения стража. Но во время нашего визита единственными наблюдателями были три равнодушного вида овцы да пара овсянок-пуночек.

От усадьбы Эрика, естественно, мало что осталось. Спустя пять веков жизнь постепенно уходила из этих мест, и следующие пятьсот лет Браттахлид пребывал в полном забвении, так что сложенные из камня и торфа стены его построек да крытые дерном крыши со временем просели, превратившись в бесформенные холмики. В 1930 г. остатки древнего поселения были откопаны датскими археологами. Правда, дерн с тех пор успел отрасти и зазеленеть вновь, но лопаты археологов убедительно доказали, что за века норвежской оккупации к первоначальной постройке, состоявшей из одной-единственной комнаты, был пристроен целый ряд помещений и залов.

Именно это сооружение вызвало у меня особый интерес. Упоминаемый в специальной литературе по археологии под названием «самый ранний в Гренландии дом», он представляет собой постройку, стены которой занимают площадь пятьдесят футов в длину и пятнадцать в ширину. Другими словами, эти габариты очень близки по форме и размерам к тем самым древним постройкам в Канадской Арктике, которые я называю домами-лодками. Впрочем, толщина стен этих строений, возведенных из камня и торфа, достигает двенадцати футов, то есть гораздо больше, чем необходимо для защиты от стихий или опоры для крыши. Я полагаю, что столь массивные стены были возведены для того, чтобы служить их обитателям надежной защитой от агрессии и укрытием от непогоды.

Впечатление, что этот дом предполагалось использовать в качестве бастиона, способного выдержать осаду, еще более усиливается присутствием в толще стен каменного канала, по которому в дом-крепость поступала вода из какого-то тайного внешнего источника. Раскопки трех других самых ранних домов на Гренландии позволили обнаружить в толще их стен, отличавшихся, кстати, исключительной толщиной, такие же встроенные водопроводы. Весьма примечательно, что такие конструктивные элементы никогда не встречались в домах бесспорно норвежской постройки ни в Гренландии, ни в Исландии.

Учитывая это, я пришел к выводу, что древнейший дом поселения Браттахлид, по всей вероятности, был построен беженцами-альбанами, покинувшими Тили в поисках спасения от вторжения норвежцев.

Хорошо известен исторический принцип, заключающийся в том, что жители последующей эпохи предпочитают возводить свои жилища в тех самых местах, где стояли дома их предшественников. И поэтому я убежден, что Эрик Рауда либо захватил уже готовый дом, либо приказал возвести новый на старинных руинах 54.

Кроме того, необходимо заметить, что в числе артефактов, найденных в наиболее старых (нижних) культурных слоях под этими «самыми ранними в Гренландии домами», очень мало таких, которые имеют бесспорно норвежское происхождение. Большинство же представляют собой обычные предметы повседневного обихода, которыми пользовались простые люди по всей Северной Европе.

Альбаны, ставшие беженцами на Кроне, имели все основания опасаться, что им может угрожать та же опасность. Ведь расстояние, отделявшее южные фьорды Кроны от Исландии, было практически таким же, как расстояние между Исландией и Норвегией. А то, что кровожадные волки Удина* совершили один раз, они вполне могли повторить снова и снова.

Впрочем, опасения, что пираты-викинги могут вскоре начать грабить и Крону, оказались преждевременными. На протяжении ряда десятилетий, последовавших за захватом Тили, норвежцы были настолько заняты обустройством на захваченных землях и выяснением своего собственного статуса на них, что если им и приходили в голову мысли об изгнанных ими христианах, то мысли эти поначалу сводились к тому, что пока что незачем беспокоиться о таких пустяках.

На мой взгляд, дальнейшие события разворачивались примерно следующим образом.

На протяжении доброго полувека поселения альбанов-переселенцев на Кроне, можно сказать, процветали. Хороших земель в двух обширных районах возле фьордов было вполне достаточно, чтобы удовлетворить потребности весьма значительного и постоянно увеличивающегося населения. Около 900 г. климат в тех широтах был гораздо теплее и мягче, чем сегодня, и более того — продолжал улучшаться. Стада овец и коров возле поселений альбанов на Кроне из года в год становились все многочисленнее, и паслись они теперь все дальше от дома. Дети, подрастая, находили себе новые земли и заводили собственные хозяйства, и уже скоро на острове трудно было найти травянистую долину, где не было бы по крайней мере одной-двух усадеб.

Охота и рыбная ловля оставались важным составным звеном в хозяйственной жизни, и южная Крона, по крайней мере в первые годы ее активной колонизации, изобиловала запасами всевозможных видов рыб, птиц и млекопитающих. И хорошим дополнением к обычному зимнему промыслу служили летние охотничьи плавания в залив Диско Бэй и прилегающие регионы.

Несмотря на сильно возросшую удаленность от Европы, Альба на Кроне ни в коей мере не переживала упадка ни в материальном, ни в культурном отношении. Торговцы из Европы начали совершать плавания прямо на Крону еще задолго до того, как Тили оказался во власти норвежцев. Почему бы и нет? Ведь мореходы тех времен, выходя в открытое море, подвергались даже меньшим опасностям, чем в ходе плаваний в прибрежных водах, кишащих скалами, рифами, мелями, а нередко и беспощадными пиратами.

Большинство судов, участвовавших в торговле с Кроной, были с Британских островов, хотя некоторые корабли альбанов, вполне возможно, преемники тех судов с Оркнейских островов, которые еще в старину ходили на юго-запад, могли приплывать на Крону и с востока. Британские торговые корабли по большей части приходили из Бристоля и других портов на западном побережье, уходя в океан от мыса Малин Хед в Ирландии. Маршруты их плаваний были выбраны таким образом, чтобы течение вынесло их как можно ближе к Исландии, и команда издали могла видеть сияние далеких снежных гор, оставаясь в то же время на достаточном удалении от берега, чтобы мирных торговцев не заметили и не перехватили норвежские пираты.

Расстояние, которое им предстояло преодолеть до Кроны, составляло примерно 1800 миль, что даже при идеальных погодных условиях и попутном ветре занимает как минимум восемнадцать дней пути. Если какому-нибудь судну удавалось достичь берегов Кроны за три недели, считалось, что ему крупно повезло. Зато обратный путь, благодаря попутным западным ветрам, корабль мог проделать значительно быстрее. В те дни мореплаватели еще не знали компаса, однако умело находили кратчайшие пути к своим портам, плавая «вдоль» известных линий широт. Плавания даже к таким далеким землям, как Крона, были вполне по силам тогдашним кораблям и мореплавателям, а выгодная продажа больших партий арктической «валюты», доставленных в европейские порты, с лихвой окупала любой риск 55.

Грузы из Европы по большей части представляли собой такие товары, как металл, зерно, мед (единственная сладость, существовавшая в те времена) и чугунные отливки. По всей видимости, импортировалось сравнительно немного готовых товаров; это по большей части были железные орудия, медная посуда и немного редкостной керамики.

Культурные связи со «старой страной» обычно не прерывались. Купеческие корабли доставляли не только грузы, но и пассажиров, в том числе — клириков и духовенство, ибо церковь и люди церкви, как повелось еще с VI в., были неотъемлемой частью жизни альбанов.

У церкви были все основания, как духовные, так и вполне земные, материальные, поддерживать контакты с Тили, а после разгрома Тили норвежцами — с Кроной. «Валютные» товары, и в первую очередь — моржовая кость, представляли собой одну из статей десятины, которую получали епископаты Северной Европы и которая являлась одной из важнейших статей их дохода, откуда она впоследствии перекочевывала в необъятные подвалы Римской курии.

Документальные свидетельства подтверждают существование постоянных контактов между церковью на Гренландии и в Европе по крайней мере еще в 834 г. Эти данные не оставляют никаких сомнений в том, что Гренландия (Крона) и ее церковь были неотъемлемой частью христианского сообщества Северной Атлантики еще за 150 лет до официального открытия Гренландии Эриком Раудой (Рыжим). Они также показывают, что Исландия была христианской страной задолго до того, как туда прибыли первые норвежцы.

Хотя эти документы впервые были опубликованы Питером Де Роотом в его монументальном труде «История Северной Америки до Колумба», изданной в 1900 г. в Филадельфии, они постоянно и, боюсь, преднамеренно игнорировались историками северных стран, склонявшимися к мнению о том, что первыми из европейцев путь через Атлантику проложили норвежцы. В главе «Викинг на запад» я уже рассказывал об этих документах и явно загадочном стремлении игнорировать их 56.

В самом деле, какие могут быть сомнения в достоверности ранней истории Гренландии, когда нам достоверно известно, что люди жили там еще в IX в., что там существовала община, управлявшаяся христианскими клириками и поддерживавшая контакты со Старым Светом... впрочем, как и с Новым.

В один из июльских дней спустя примерно три четверти века после прощального отплытия «Фарфарера» от берегов Тили его новый тезка готовился к выходу в море из Сандхейвена, который теперь стал родным портом клана на Кроне.

Изголодавшиеся волосатые коровы и длиннорунные овцы бродили по зеленеющим склонам холмов возле крытых дерном домиков, в которых жили люди двух кланов добытчиков «валюты», обосновавшихся в гавани. Все население почти без остатка собралось перед небольшой, сложенной из камня и торфа капеллы. Ради торжественного случая люди были в белых одеждах. Даже члены команды бристольского торгового судна «Сент-Стефан», стоявшего на якоре в гавани, набросили на плечи какие-то белые накидки. Дело в том, что в этот день все корабли получали благословение во имя св.Альбана, основателя первого монастыря на Тили и святого покровителя всех мореходов-альбанов.

Для неискушенного глаза «Фарфарер» и его корабль-двойник «Нарвал», стоявшие, уткнувшись носами вроссыпь гальки на берегу, практически ничем не отличались от своих судов-предшественников, построенных на несколько столетий раньше. Корабли эти, длиной почти пятьдесят футов, имели почти такую же длину по ватерлинии, как и обшитый дубом «Сент-Стефан», но были гораздо более легкими и имели меньшую осадку.

«Сент-Стефан» прибыл сюда в конце прошлого лета и остался на зимовку в гавани Сандхейвен. И вот теперь он собирался отплыть к северным фьордам, после чего ему предстояло пересечь пролив Дэвид Стрейт и продолжить путь к землям на западе.

Толпа на площади перед капеллой, вытянувшись стройными рядами, образовала белую процессию и направилась к берегу. Возглавлял шествие патер без тонзуры*, с длинными черными волосами, развевавшимися по плечам. Его окружали несколько юношей и девушек, помахивавших богато украшенными шерстяными полотнищами-хоругвями, покачивавшимися на длинных шестах. Участники шествия возносили молитвы об удаче, благополучии для судов и команд, которым уже сегодня предстояло отправиться в море.

О, это была очень трогательная и живописная толпа, и она стала еще живописнее, когда праздник приобрел черты светского пира: на вертелах жарились целые туши оленей карибу, в котлах варилось тюленье мясо и лососина, грудами лежал горячий ячменный хлеб и, что самое главное, в центре красовались несколько бочонков эля, сваренного из зернового ячменя, подаренного капитаном «Сент-Стефана». Да, это был поистине достойный повод для празднеств. Жители Кроны наслаждались миром, покоем и достатком. И хотя среди них не было явных богачей, каждый имел все необходимое для привольной жизни. Определенную часть этого изобилия давали земли и воды Кроны, но основным источником процветания служили охотничьи угодья по ту сторону Лабрадорского пролива, и все жители отлично это понимали.

К 930 г. земли на западе были знакомы европейцам вот уже более века. Добытчики «валюты» давно освоили пути к северу от мыса Кейп Дайер на восточном побережье залива Баффин Бэй. Они пускались в дальние плавания на юго-запад вдоль Атлантического побережья полуострова Лабрадор и активно освоили угодья на большей части побережья Гудзонова залива и Фокс Бейсин.

Охотники знали места, где находились лежбища моржей, где чаще всего резвились нарвалы и гнездились гагары, где строили свои недоступные гнезда кречеты и бродили коварные белые медведи. Короче, они знали, где легче всего отыскать животных, от которых исстари зависели и их благополучие, и сама жизнь.

Авторы: 1379 А Б В Г Д Е З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я

Книги: 1908 А Б В Г Д Е З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я