• 5

ГЛАВА ВТОРАЯ

МОРЖИ-СЕКАЧИ

На календаре — вновь тот самый год, исчисливший свои дни пять тысячелетий тому назад. В этот июньский день небо над Оркни покрыто тончайшими росчерками перистых облаков, перемежающихся голубизной. Западному бризу, кажется, не хватает дыхания, и он, захлебываясь в собственных порывах, продолжает повторять: «Дюны волн, пустыня моря, непогоды ждите вскоре», — хотя солнце все еще брызжет искрами огня, словно занято диковинной сваркой.

На острове Санди Айленд (или острове Воскресения, в корнесловии которого спрятано английское слово «солнце», ведь ему и был некогда посвящен этот день недели), итак, на острове Санди Айленд темно-оранжевое — цвета шафрана — песчаное побережье, протянувшееся на многие мили. Обрушивая тяжелые валы, океан оттачивает береговую линию пляжа, чтобы она стала острой, как лезвие. И кажется, что это кривая турецкая сабля поблескивает на солнце. Местами она поблекла, словно ее небрежно починили, набив грубые шершавые наклепки размером в несколько акров. Издали кажется, что каждая такая заплатка соткана из сотен созданий, приблизившись к которым вы сможете оценить из размер — они просто необъятны, а их форма напоминает цилиндр. Эти божьи творения тесно жмутся друг к другу, словно они и впрямь хотят стать единым существом. Большинство их, развалившись на спине, погрузилось в блаженную летаргию, подставляя солнцу собственное брюхо и ничуть не беспокоясь из-за того, что оно, брюхо, так и сияло жаром, обжигая скользившую по нему тень приморской жимолости.

Пучеглазые физиономии, острые, торчащие в разные стороны усы, глубокие борозды морщин на щеках и подбородке делают все это множество существ как две капли воды похожими на твердолобого полковника Блимпа — крайнего консерватора, ставшего притчей во языцех. Отличие лишь в том, что каждый — не учитывая разницы в возрасте и поле — волочит пару изогнутых книзу и блестящих на солнце бивней. Бивни у самых крупных секачей — длиной и толщиной с руку мужчины. Они так и блестят, залитые слепящим солнцем, разливая вокруг своих грузных хозяев сияние сакральной ауры первобытной мощи.

Устрашающие, как может показаться с первого взгляда, эти бродяги, заполонившие (подобно нынешним отпускникам средних лет) изогнувшийся берег, все же имеют в своей внешности нечто, внушающее симпатию. Возможно, потому, что они, кажется, поняли, в чем же заключается смысл жизни. Вот они сидят вразвалочку на песке, но не все. Поодаль собрались небольшими партиями нарушители закона — это самки моржей полощут в волнах прекрасно загоревшие спины и бдительно следят за своими детенышами, резвящимися в волнах прибоя.

В воде эти могучие создания преображаются; их шкура, приглаженная струями, лоснится, а сами они искусно ныряют, властвуя над этой стихией, которую — не будь потребности в родах, любовных играх и загаре — у них не было бы никогда и никаких причин покидать. Вода была и остается истинной и неизменной средой обитания моржей с тех самых пор, когда предки современных секачей не пожелали более жить на земле. А случилось это многие миллионы лет назад.

ДОСТИГАЮЩЕМУ ЧЕТЫРНАДЦАТИ ФУТОВ В ДЛИНУ, чрезвычайно мускулистому, облаченному в прочную, как броня, кожу взрослому секачу в океане не страшен никто. Общительные и любезные, конечно, когда им не приходится вставать на защиту своего рода-племени, эти животные живут стадами. Их огромные, пребывающие вдали от цивилизаций сообщества расселились по всем северным океанам.

В культурах мира они известны под самыми различными именами. Завидев секача, эскимосы скажут айвалик, русские — морж, скандинавы — гвалросс, англоязычные народы — си-кау (морская корова) и си-хорс (морской конь).

Но как бы этих животных ни называли, моржи оставались основным источником благополучия людей даже в сумерках незапамятных времен, на заре человечества.

Однажды в музее Института Арктики и Антарктики в Ленинграде ко мне подошел один сибирский археолог, указал рукой на вырезанный из желтой кости предмет замысловатой формы и осведомился, знаю ли я о том, что же за вещь выставлена здесь.

— Поделка из кости, — был мой ответ, но, решившись выдвинуть дерзкую гипотезу, я тут же добавил: — Из кости слона. Или, может быть, мамонта.

— Поделка из кости, да. Это рукоять меча, найденная во время археологических раскопок в Астрахани, лежавшей некогда на древнем торговом пути в Персию. Но эта кость не принадлежала ни слону, ни мамонту. Это — морж. Вы, должно быть, знаете, что на севере Азии и Европы был очень длительный период, когда основным поставщиком поделочной кости оставался морж, точнее, его превосходные бивни. Были времена, когда бивень можно было обменять на золото, весящее больше бивня.

Сибиряк-археолог продолжил свою повесть и рассказал мне об одном из московских князей, захваченном татарами в плен; в качестве выкупа за него попросили 114 фунтов золота — или бивней моржа. И это не единичный пример. С глубокой древности до семнадцатого века, то есть уже нового времени, изделия из моржовой кости были наиболее престижными и высоко ценящимися предметами роскоши, какие только могла себе позволить цивилизация севера. Компактные и легко переносимые зубы моржа — в той форме, какую придала этим «слиткам» из кости сама природа, — служили валютой, кроме того, из них вырезали различные, весьма ценные предметы — одни из них были чисто декоративными украшениями, покрытыми орнаментом; другие имели относительное практическое значение, например, украшали рукоятку меча или кинжала; наконец, третьи использовались в языческих обрядах, в частности, служили фаллическим символом в культах плодородия.

— Зубы моржа, — продолжил свой рассказ археолог, — с незапамятных времен служили в качестве «белого золота». Здесь, на севере, не было ничего: ни драгоценных камней или металлов, ни пряностей — словом, ничего, что могло бы быть столь же желанной валютой 6.

Как странно, что этим неприглядным гигантам судьба уготовила стать кладезем столь удивительного богатства и благополучия.

Костью вовсе не ограничивались материальные блага, которые можно было извлечь из туши моржа. Выделанная из шкур старых секачей кожа — толщиной в целый дюйм — могла остановить круглую пулю, выпущенную из мушкета, и не хуже доспехов из бронзы защищала от рубящего и колющего оружия. Любой специализирующийся на изготовлении щитов оружейных дел мастер и воины-покупатели добрый десяток веков отдавали явное предпочтение коже моржа, когда речь заходила о выборе материала для щита.

Для удовлетворения других нужд шкуры использовались с не меньшим успехом. Стоило расслоить кожу надвое или даже натрое, как получался превосходный материал, которым можно было обтянуть корпус корабля. Узкая бечева из разрезанной по спирали цельной шкуры могла пригодиться для изготовления ремня, весьма «протягновенного» — длиной в двести футов (60,96 м.). Из ремня, в свою очередь, можно было свить канат, столь же гибкий и прочный, как если бы он был изготовлен из лучших растительных волокон, впрочем, даже значительно крепче. Фактически вплоть до шестнадцатого века излюбленным видом оснастки и такелажа на некоторых видах судов северной Европы и Азии оставался канат из шкуры моржа.

Хотя в наши дни моржи обитают почти исключительно в арктических водах, прежде они встречались на юге Европы, в Бискайском заливе, на западе Атлантики и даже на полуострове Кейп-Код, лежащем далеко на юге. Однако по мере того как возрастала численность населения и человеческая алчность, а ценность моржовой кости все более увеличивалась, более южные стада были истреблены — одно за одним.

День уже перевалил далеко за середину, когда шкипер направил возвращающийся на родину «Фарфарер» в бурное приливное течение, вырывающееся из узкого пролива между островами Унст и Йелл. Готовые закружить в собственном водовороте, потоки воды толкали корабль почти так же грубо, как работают локтями члены корабельного экипажа, стремящиеся занять самое лучшее местечко, чтобы бросить долгий и жадный взгляд на родные берега. Над крышами разбросанных вдоль зеленых склонов усадеб из камня и дерна курятся тонкие кольца едкого торфяного дыма. Здесь и там крошечные фигурки машут проплывающему кораблю.

Вот один из членов экипажа взглянул случайно на воды, простирающиеся перед носом корабля.

Взглянул, да так и вскрикнул от удивления: «Секач!»

Все вытянули шеи, чтобы увидеть животное, которое на Тили вряд ли бы привлекло хоть чье-либо внимание и взгляд. Но здесь — здесь это было в диковинку. Люди стали громко приветствовать моржа, махать руками, особенно когда взрослый секач вынырнул наполовину из воды, чтобы пристально посмотреть вслед экипажу. Шкипер — как всегда у штурвала — успел лишь мельком заметить огромный купол головы, глаза секача и солнечные блики на бивнях перед тем, как животное погрузилось. Он громко рассмеялся в ответ на приветствие, полученное у родных берегов от столь редкого в здешних водах создания, ведь уже не менее десятка лет минуло с тех самых пор, когда в последний раз довелось видеть это дивное творение среди Северных островов.

Старики помнят, что моря вокруг островов некогда кишели секачами. Весной они целыми тысячами выбирались на ластах из воды и заполняли все доступные им взморья и побережья. Будучи очевидцем подобных представлений на брегах далекого Тили, шкипер не сомневался, что когда-то они разыгрывались на родных островах с банальной регулярностью смен времен года.

Перед его глазами оживала запечатленная в преданиях память родного народа.

На заре времен люди обычно не трогали секачей. Рыбаки в своих утлых суденышках оставляли за моржами право пользоваться просторными лежбищами, поскольку считалось, что животные, если человек только посмеет вмешаться в их жизнь, окажутся смертельно опасными. Но случилось непредвиденное: должно быть, какой-то жадный до риска юнец — бесшабашный сорвиголова — убил детеныша моржа, который прилег понежиться вдали от стаи моржей, загоравшей на отлогом морском берегу. Рискованность подобного «подвига» была явно чрезмерной, ибо у людей было более чем достаточно другой пищи, которую обычно поставляло море, изобилующее тюленями и кишащее рыбой. Более того, эти создания, исчислившие, сколько нужно движений ластами и нырков, чтобы из конца в конец измерить пустыню, простершуюся от суши и до моря, — эти величественные творения не только соединяли два края мирозданья, но и видимый мир с сакральным. Для людей, издревле населявших Северные острова, они были тотемными животными и считались поэтому поистине священными и неприкосновенными.

Люди и моржи разделили общую судьбу северян, без ссор и распрей они обживали острова и окружающие воды. Но вот летом безымянного года, примерно за тысячу лет до нас, дружина островитян совершила рискованное плавание на юг.

Путешественники надеялись раздобыть слитки тяжелого желтого металла, рождающегося от союза олова с медью. В те времена на севере бронза была в диковинку, так что воочию убедиться в ее существовании могли лишь немногие, хотя о ее изумительных свойствах были наслышаны все.

Мореплаватели из числа жителей самых крупных островов смогли приобрести лишь какие-то крупицы бронзы, так что делиться им было нечем. Однако они поведали односельчанам, что земли дальнего юга таят, по всей видимости, несметные богатства — залежи металлов. Островитяне расправили паруса и двинулись в путь. Долго ли, коротко ли они плыли вдоль неведомых берегов, но вот однажды им встретилось столь огромное поселение, что страх сковал душу и пришлось отогнать самую мысль о том, что можно приблизиться к этим землям.

Мазанки пестрыми соцветьями усеяли луг, плавно переходивший в дно песчаного залива, на пологом берегу которого, задрав нос, стояло множество деревянных лодок. Пока островитяне испуганно притаились, склонившись над веслами, люди, что-то крича и жестикулируя, извилистыми потоками устремились из домов на побережье. Язык их был незнаком, но не было видно, чтобы они потрясали оружием, напротив, казалось, что чужеземцев приглашают сойти на берег.

Сомнительно, чтобы островитяне вытащили на берег свою большую кожаную лодку. Хотя было радостно осознавать, что им оказали поистине дружеский прием, но, когда они увидели, что поверх одежды многих местных жителей красовались ножи или орнаментальные украшения, выполненные из желтого металла, у них от радости дыханье сперло. Но каково же было разочарование, когда выяснилось, что за все эти привезенные с родины товары столь тонкой работы, сделанные с редким мастерством: и за орудия из кремня, и горшки из мыльного камня (стеатита), и за кожаные мешки, до отказа набитые одеялами из гагачьего пуха и шерстяной пряжей, — за все эти богатства им удастся выручить слиток бронзы, который вряд ли будет длинней пальца на руке взрослого мужчины.

Надежды рухнули, но так казалось лишь до тех пор, пока вождь местного племени не указал на великолепный бивень моржа, привязанный островитянами к носу их судна, и не предложил обменять его на бронзовый нож. После некоторых колебаний — бивень как-никак был талисманом корабля — островитяне согласились. Когда сделка была заключена, вождь дал ясно понять, что если сей неведомый корабль продолжит свое плавание на юг, то и там он встретит народы, не имеющие недостатка в бронзе, которую они с радостью бы обменяли на некоторые редкие и красивые вещи... Но может ли быть хоть что-то реже и краше моржовой кости типа той, что островитяне привезли с собой.

На этот раз путешественники вернулись домой почти пустопорожними, но они привезли с собой известие о тех странах и народах, где бивни моржа можно обменять на изделия из бронзы.

Сперва, одержимые жаждой наживы и страстью добыть бивни этих давно вымерших животных, островитяне довольствовались тем, что наперебой истребляли их, перелопачивая родные побережья и дюны. Добычу везли на юг — к далеким побережьям Ирландского моря, где кость можно было обменять на орудия и украшения. Людей обуяло безумное желание получить как можно больше бронзы, и по мере того, как росли их аппетиты, «слитки» драгоценной кости все реже можно было найти в живой природе. И неизбежно настал день, когда островитяне в корне изменили свое остаточно религиозное отношение к живым носителям своего талисмана, они ополчились против моржей и с невиданной ранее жестокостью приступили к неистовому их истреблению — земли севера стали красными от крови. Кровь сочилась повсеместно, с ней вместе утекали века — столетие за столетием.

Не осталось никаких документальных свидетельств, которые могли бы донести до нас сведения о том, как островитяне вели свою кровавую бойню, но должны же мы знать — и не смеем закрыть глаза на то, — как в более поздние времена охотники на моржей почитали кровопролития, во время которых им сопутствовала удача, за успех в своем «славном» бизнесе.

В 1603 году английский корабль, принадлежащий промысловой артели или, говоря современным языком, компании, учрежденной Московским государством, волею судеб оказался на крошечном Медвежьем острове, затерянном в Северном Ледовитом океане между Шпицбергеном и Норвегией. Один из членов экипажа, Джонас Пул, вел судовой журнал, в котором записывал все увиденное:

«Мы заметили песчаный залив, в водах которого встали на якорь. Парусов не убрали, но видели: множество моржей купаются у самого корабля, к тому же был слышен оглушительный шум, производимый раскатистым ревом животных, казалось, что где-то поблизости — целая сотня львов. Не странно ли видеть этакое множество морских чудовищ, разлегшихся целыми стадами, подобно боровам, на взморье».

Одно дело — просто смотреть на них. Напасть на них — совсем иное дело. Знания этих людей о моржах можно было оценить весьма своеобразным баллом — ноль без палочки, потому-то страх и трепет проникли им в душу.

«Напоследок мы открыли по ним стрельбу, не зная еще толком, умеют ли они быстро передвигаться при помощи ласт и посмеют ли наброситься на нас или нет».

Оказалось, гладкоствольные ружья совершенно бессильны против массивных черепов моржей и их брони из кожи.

«Некоторые из них, получив пулевое ранение в тело, лишь поглядывали вверх и вновь возвращались в обычное лежачее положение. А некоторые уходили в море, унося с собой пять или шесть пуль, это были существа неправдоподобной силы. Когда крупные заряды кончились, мы дунули им в глаза мелким каменным щебнем, рассчитанным на птиц, затем подкрались со стороны ослепшего глаза с топором нашего плотника в руках и пробили им голову. Только благодаря этому нам удалось-таки уйти с добычей, но убили мы лишь пятнадцать».

Моржовая кость и жир, вытопленный из подкожного слоя сала этих пятнадцати, возбудили аппетит промысловой артели из Московского государства. Следующим летом корабль к Медвежьему острову был снаряжен уже специально. Команда судна на этот раз была уже кратко проинструктирована относительно того, как эта работа ведется в других местах.

«Годом раньше мы били их из ружей, не подозревая еще о том, что только гарпун мог бы пробить их кожи, которые теперь вызывают у нас совсем иные чувства; если бы раньше знать, как приняться за дело; в противном случае человек может нанести колющий удар, размахнувшись что есть мочи, — и не вонзить оружия; если же вонзит, то может повредить свой гарпун о кость скелета, или же они могут ударить передними ластами и погнуть копье и даже сломать его».

Войдя во вкус этой работы, команда судна, на котором был Пул, убила около четырех сотен моржей и, расправив парус, двинулась к родным берегам, имея на борту одиннадцать бочек, вмещающих по 252 галлона (по 1145,596 литра) топленого жира и несколько небольших бочонков с бивнями. Вернувшись к Медвежьему острову в следующем году, они были уже профессионалами. Вот описание типичного дня Джонаса Пула, стоявшего во главе артели из одиннадцати человек: он шел вдоль самой кромки воды по берегу, на котором устроили лежбище моржи, и расставлял людей на расстоянии двадцати ярдов, или около того, друг от друга. Но вот он встретил вождя такой же группы храбрецов, но пришедших сюда из иных земель, и вместе они «перегородили моржам путь так, чтобы ни один из них не добрался до моря».

Выстроенная в ряд артель охотников двинулась в середину острова, нанося всем находящимся в пределах досягаемости моржам колющий удар, кому — в горло, кому — в брюхо. В результате возникшей паники массивные животные, собрав последние силы, неистово шарахались прочь от своей единственной надежды на спасение — прочь от моря. Обессиленных, их приканчивали пронзительным ударом гарпуна или топором — со всего размаха.

«Еще и шести часов не прошло, как мы уже отправили на тот свет шесть или восемь сотен животных. Десять дней, не щадя живота своего, мы занимались своим промыслом и наполнили топленым моржовым жиром двадцать больших бочек в 252 галлона (1145,596 литра) и еще две бочки, а зубами — три бочки, вмещающие хогсхед (около 238 литров)».

Со времени первого плавания Пула к Медвежьему острову было забито от тридцати до сорока тысяч моржей. Их оставалось так мало, что не было смысла продолжать охоту в этих местах.

В результате еще более жестоких расправ воды Нового Света смешались с кровью моржей, особенно кровопролитными были побоища в заливе Святого Лаврентия, там, где на берега одного только острова Магдалены ежегодно выбиралось более 100 000 морских коров. В 1765 году офицер военно-морского флота Великобритании докладывал о разыгравшейся здесь кровавой бойне:

«Когда на приливной полосе берега собиралось великое множество морских коров, а за ними следовали другие, все новые и новые особи, которым также хотелось выбраться из воды, то, чтобы протиснуться и завоевать себе место среди плотных рядов сородичей, вновь пришедшие понуждали оказавшихся впереди пробираться в глубь острова, подталкивая их сзади бивнями. Пришедших последними толкали те, что добрались до берега еще позже них, и это продолжалось до тех пор, пока морские коровы, оказавшиеся дальше всех от воды, не заходили так далеко в глубь острова, что даже пришедшие самыми последними находили себе место для отдыха.

Лежбища, или эшори, как на французский манер назывались эти отлогие побережья, были так переполнены, что охотники могли отсечь путь к морю трем или четырем сотням, это было под силу сделать группе из десяти-двенадцати человек, вооруженной баграми длиной приблизительно в 12 футов. Атака предпринималась ночью, и весьма важно было учесть направление ветра — с подветренной (то есть откуда дует ветер) стороны должны были находиться животные, а охотники — с наветренной, только так люди могли остаться до времени незамеченными.

Подойдя к лежбищу на расстояние приблизительно в триста-четыреста ярдов, пятеро из мужчин отправлялись вперед. Они ползком подкрадывались к самому стаду. Дело в том, что при малейшей опасности морские коровы устремляются вспять — к воде. В таком случае вряд ли кому бы то ни было удастся их остановить — и людям придется почитать за величайшее счастье уже то, что удалось избежать верной смерти, что животные не раздавили и не утопили их.

Когда все уже готово к нападению, первым приступает к делу человек, который по возможности имитирует багром тот мягкий удар бивнями, которым животные подталкивают друг друга вперед, охотник таким образом легонько дает багром под зад находящейся перед ним корове. То же самое он проделывает и со следующей коровой, заставляя ее подвинуться вверх по набережной, в противоположную от моря сторону, в это время один из его товарищей оберегает своего приятеля от коров, которые остались у него за спиной.

То же самое охотники проделывают, отойдя несколько в сторону к другой части эшори. Подталкивая коров, охотники движутся вдоль линии гона, которую они называют сечением. Все это время охотники хранят строжайшую тишину, но вот они начинают криком привлекать к себе внимание и поднимают неимоверный шум, чтобы до полусмерти напугать морских коров и посеять панику. Затем люди занимают положенные места вдоль всего сечения, при помощи ударов они понуждают коров идти вперед и пресекают всякое их намерение повернуть вспять. Отсеченные от воды и зашедшие далее других в глубь острова коровы и хотели бы развернуться и уйти в море, но со стороны воды на них напирают собратья, которых бьют и гонят им навстречу люди. В результате две группы коров наталкиваются друг на друга и образуют кучу-малу — груду тел высотой в двенадцать футов и более.

Люди орудуют баграми до тех пор, пока животные вконец не обессилеют и не утратят надежду избежать смерти. После чего коров, вынужденных уйти на целую милю в глубь острова, разделяют на группы по тридцать-сорок особей и убивают».

В 1700-е годы на берегах острова Магдалены ежегодно убивали до 25 000 моржей. В 1798 году, когда другой офицер британского флота был послан выяснить, насколько эти места благоприятны для промысла, в верхние инстанции был отправлен следующий рапорт: «С величайшим прискорбием сообщаю вам, что промысел морских коров в этих землях полностью прекращен».

По всей видимости, островитяне севера следовали тем же принципам охоты. Возможно, совершаемые ими убийства животных не носили столь массового характера, как это случалось в новое время, тем не менее каждую весну Оркадские (Оркнейские), Шетландские и Гебридские побережья и пляжи пропитывались кровью. Все меньшее количество секачей вытаскивало свое грузное тело на берег. Здесь, как впоследствии в водах залива Святого Лаврентия, неумолимо сокращалось поголовье племени моржей: с сотен тысяч до десятков тысяч; затем — до десятков сотен, и, наконец, не осталось ни одного моржа, совсем ни одного.

Поголовье моржей, таким образом, таяло на глазах, а численность коренного населения островов неуклонно возрастала, но главное — возрастала жадность людей, их страсть к привозным товарам: к украшениям из золота и серебра, поделочным камням, керамике, шерсти, железу и янтарю. Потребность в моржовой кости росла час от часу, люди утратили всякую жалость к твари божьей. К середине первого тысячелетия до Рождества Христова на островах, лежащих к северу и западу от Британии, сумели выжить лишь жалкие остатки популяции моржей. Но, кроме памяти об их существовании, уцелело и еще что-то. Когда в IV в. до Рождества Христова Северные острова впервые были упомянуты на страницах исторической хроники, они фигурировали под именем Оркади — или островов Орка: этим греческим словом обозначали морских чудовищ. Едва ли есть основания сомневаться в том, что эти острова были названы в честь моржей, ибо вряд ли в окружающих водах водились какие-нибудь иные, более впечатляющие чудища.

В каких-нибудь двухстах милях к северо-западу от Внешних Гебридских островов и почти на таком же расстоянии от Оркни и Шетланда высунул свой рог из глубин океана еще один архипелаг. В былые времена эти острова называли Птичьими, теперь — Фарерскими. Прилив взбивает волны, как сливки, в пену и устремляет кипящие брызгами потоки в бездонные расщелины между горными массивами, воинственно вознесшими свои пики к небу — вот это и есть Фарерские острова.

Хотя эти участки суши и крупнее Оркнейских или Шетландских островов, вряд ли что-нибудь могло побудить людей поселиться на подобных каменных массивах, поскольку большинство островов почти вертикально взметнули над уровнем моря прибрежные скалы. Однако миллионы морских птиц из поколения в поколение откладывают на многочисленных утесах яйца и выводят птенцов. В прошлом в окрестных водах водилось несметное количество китов, тюленей и моржей.

Коренные жители Северных островов, по всей вероятности, еще в глубокой древности узнали о существовании Фарер. Их горные пики, достигающие трех тысяч футов в высоту, можно приметить в хорошую погоду за шестьдесят морских миль. Как кучевые, которые каждое лето пышным покровом устилают вершины, так народные краснобаи потчуют притчами о неведомых землях, их сказочная повесть может быть воспринята с вдвое большего расстояния. Даже если представить, что ни одного моряка никогда не уносило по воле ветра на достаточно большое расстояние в море, прочь от родных берегов — туда, откуда видны Фареры, даже тогда представить себе, что коренные жители Северных островов не знали о землях, расположенных где-то там, вот именно в этом направлении, — нет, представить себе это совершенно невозможно, ибо видели же местные жители и не могли не видеть собравшиеся в крупные стаи полчища птиц: и уток, и гусей, и лебедей, и многих других, а не только их — все эти стаи регулярно, каждую весну, устремлялись с Шетландских островов на северо-восток и каждую осень возвращались в обратном направлении.

За два или три дня 7 можно было доплыть до Фарерских островов с любого из трех расположенных в округе архипелагов. Нет оснований сомневаться в том, что по мере оскудения прибрежных вод моржами жители Северных островов отправлялись на поиски наживы и удачи в сторону Фарер.

Охота на Фарерских островах, возможно, была сопряжена с трудностями несоизмеримо большими по сравнению с теми, что приходилось преодолевать в родных водах. Как-то один капитан, занимавшийся промыслом в районе Фарерских островов, а в юности ходивший бить моржа на Свалбард (Шпицберген), объяснял мне:

«Как же, в свое время и на наших островах водились моржи — какие тут могут быть сомнения. Хотя теперь на здешних побережьях вам едва ли будет чем поживиться, да и лежбищ, удобных для моржей, не так уж много. А то вы могли бы бить их совсем так же, как мы на Свалбарде. Стоит только подыскать семейство секачей, выбравшееся на голые скалы, и зайти зверю в тыл со стороны моря. Солнце должно бить у вас из-за спины, чтобы вас не сразу приметили. Когда подойдете ближе, стреляйте в голову; надо быть метким стрелком — голова у моржа маленькая, попасть трудно, и крепкая, как железо. Мы также добывали их с помощью гарпунов и добротной, прочной лески. Когда морж уставал, можно было направить лодку прямо на него и размозжить ему голову топором или кувалдой. Бывали случаи, когда морж забирался в лодку, появляясь прямо перед носом охотников! Мне доводилось видеть, как секачи пробивали трехдюймовый дубовый килевой брус и проходили сквозь сосновые доски обшивки, как сквозь масло. Признаться, не хотел бы я охотиться на них подобным образом на утлых лодчонках, обтянутых шкурами!»

Островитянам такая охота тоже не доставляла особой радости. И хотя на их гарпунах и копьях были кварцевые наконечники, куда более острые, чем лучшая сталь, охота на моржей с лодок всегда считалась делом опасным и сравнительно малодобычливым.

Однако, несмотря на все трудности, активный промысел моржей на Фарерах привел к вполне предсказуемым результатам. Популяция моржей здесь со временем сократилась настолько, что охота на них практически потеряла смысл 8.

Наступала ранняя осень. Длинные караваны лебедей и гусей уже потянулись на юг по северо-западной окраине горизонта, и одни из них, описывая широкие виражи, плавно опускались на Птичьи острова, чтобы немного отдохнуть, а другие, обгоняя их, продолжали свой долгий путь на юг.

Двое мужчин из команды «Фетлара» стояли на берегу острова Санди Айленд (Песчаный), названного так потому, что на нем есть одна из немногих на Фарерах песчаных отмелей. Мужнины слушали крики птиц и молча наблюдали за тем, как у них над головой проплывали бесконечные стаи лебедей-кликунов, диких гусей и короткоклювых гуменников, оглашая розовое вечернее небо гортанными кликами.

— Когда-нибудь, — вздохнул младший из собеседников, — найдется человек, который захочет проплыть по Лебединому пути и отправится в те земли, откуда летят эти птицы. Боже, да как их много! В тех краях наверняка есть большая земля!

Более пожилой вздохнул, поглядел на запад, окинув взором необъятную ширь океана, и кивнул:

— Может быть. Кто знает? До сих пор никто еще не отваживался плавать в такую даль...

— До сих пор в этом и не было надобности, — запальчиво возразил юноша. — Все привыкли, что моржей в этих местах, и даже на Птичьих островах, сколько угодно, бей — не хочу. А теперь их здесь почти не осталось, и что нам остается делать, как не отправиться на запад? Нам просто придется последовать за ними.

Тут до их ноздрей донесся тяжелый запах горящих морских водорослей и тюленьего жира. Мужчины обернулись и зашагали в сторону поросшего травой шельфа, лежавшего в сотне ярдов от воды, где их корабль, опрокинутый вверх дном, лежал на «фундаменте», сложенном из камней и дерна, образуя летний дом. Несколько парней из их экипажа копошились вокруг него, готовя скудный завтрак на чадящем от жира пламени костра.

Настроение у всех было мрачное. Этот сезон охоты оказался самым неудачным на их памяти. В последние несколько лет к берегам Птичьих островов по весне причаливало не меньше дюжины кораблей из дальних краев, которые осенью возвращались домой, тяжело нагруженные нефтью, шкурами и моржовой костью. В этом же году пришло на Фареры всего два корабля: один из Шетландии, а другой — с Внешних Гебридских островов. Их команды нашли здесь лишь считаные единицы моржей, уныло завывавших на пустынных берегах. Да те оказались по большей части самками или молодняком, так что бивни у них были совсем небольшие. Более того, они оказались на редкость пугливыми, так что приблизиться к ним было почти невозможно. Обоим экипажам удалось добыть на берегу меньше двух десятков моржей. Подвергая себя огромному риску, охотники забили копьями в прибрежных водах еще полдюжины зверей, но в целом охота обернулась полным крахом. А команда с Гебридских островов в полном разочаровании вернулась восвояси, не дожидаясь окончания сезона.

Вечером того же дня, за ужином, состоявшим из вареного моржового мяса, юноша опять завел разговор о плавании далеко на запад. Другие члены команды с интересом прислушивались. Но один из старших высказал мнение, что земля, откуда летят эти гуси и лебеди, возможно, расположена недостижимо далеко.

— Если добраться туда по силам таким слабым тварям, то мужчинам — тем более! — стоял на своем заносчивый юноша. — К тому же моржей в этих водах больше не осталось. Куда же они могли уйти, как не на запад, и где их надо искать, как не там? Наша ладья — лучшая на островах! Что нас держит здесь?

Спор затянулся далеко за полночь. Наконец все согласились, что, если погода позволит, завтра можно будет совершить разведку, отплыв на расстояние дня пути от самого высокого пика на Птичьих островах. И если им удастся заметить на западе признаки неведомой земли, они продолжат путь. А если нет — повернут обратно.

И вот наступил рассвет. Небо было ясным; дул свежий юго-западный бриз. Наспех подкрепившись остатками ужина, команда осторожно перевернула свою ладью и, поставив ее на киль, полупонесла-полуповолокла к воде. Непогашенный костер еще дымился, когда охотники столкнули ладью на воду и поспешно уселись в нее. Подняв широкий парус, они взяли курс на северо-запад. Водорез ладьи оставлял за собой курчавые завитки белой пены.

День стоял на удивление, ветер крепчал, и ладья быстро неслась все дальше и дальше, оставляя длинную вспененную борозду. И когда солнце на закате медленно опустилось в пучину для краткого отдыха перед новым восходом, верхушка самого высокого пика Фарер с трудом угадывалась вдалеке.

А впереди не было видно ничего, кроме необозримой шири океана. Капитан следовал выбранным курсом, и среди команды не было слышно ропота. Никому не хотелось прослыть трусом.

Когда же спустя три часа взошло солнце, оказалось, что суша скрылась из виду. Но погода стояла как нельзя лучше. Свежий южный бриз быстро мчал их вперед. На закате корабельщики увидели караваны лебедей и гусей, тянущиеся на юго-запад, и это укрепило мореходов в мысли, что ладья идет верным курсом.

Но на следующий день началось легкое волнение. Высоко на небе появились белые барашки облаков, предвещавших перемену погоды. Воды здесь буквально изобиловали китами; их было так много, что рулевому нередко приходилось менять курс, чтобы избежать столкновения с великанами. Но впереди по-прежнему не было никаких признаков земли.

День перевалил за полдень, когда капитан наконец принял решение:

— Сегодня к вечеру ветер переменится на западный и усилится. А скоро он и вовсе начнет дуть нам прямо в лицо... Мы будем идти этим курсом до заката, а затем, если не увидим земли, повернем обратно.

Часа за два до заката мореходам встретилось стадо могучих моржей-секачей, которые, казалось, намеревались преградить им путь. Огромные звери почти выпрыгивали из воды, загадочно глядя на непрошеных гостей.

А вскоре впередсмотрящий заорал во все горло:

— Земля! Впереди земля! Хотя нет, это не совсем похоже на землю! Но что-то такое там есть!

Члены команды, напрягая зрение, пристально вглядывались вперед, пытаясь понять, что же там такое медленно поднимается из воды у самого горизонта. Но вместо темных очертаний, вырисовывавшихся на фоне неба, огромный массив, видневшийся впереди, был призрачно-белесого цвета.

В сердцах многих проснулся страх, но никто не решился обнаружить своих чувств. Бриз сделался еще более свежим и поменялся на юго-западный, и ладья заплясала на волнах. Тем временем солнце, казалось, опускалось в самой середине этой таинственной белизны, и предзакатное сияние оказалось настолько ослепительно ярким, что моряки не могли смотреть на него и зажмурили глаза.

Неожиданно капитан круто повернул штурвал, и парус ладьи, потеряв ветер, обвис. Казалось, корабль сбился с курса, и за спиной капитана послышались недовольные голоса. Тот жестом приказал команде замолчать и проговорил:

— Давайте решим так! К утру ветер станет совсем неистовым. Если мы повернем и пойдем под ним, нам, может быть, удастся найти укрытие у Птичьих островов. Если же мы будем продолжать идти к той белой массе, одним только богам известно, что нас ожидает. Это все, что я могу сказать вам!

Это был поистине критический момент. Тот самый юноша, который предложил плыть на запад, поднялся на корму за спиной капитана:

— Да вы же видели там, в море, моржей! Это же знак для нас! Там, впереди, их полным-полно... Надо идти вперед.

В сумеречном сиянии заходящего солнца ладья, шедшая от Северных островов, осторожно приблизилась к новой земле. А утром, когда наступил рассвет, команда увидела, что их ладья подошла к берегам земли, окруженной цепью темных гор, у подножия которых высилось нечто вроде громадных белых куполов. Берега этого странного и сказочного мира представляли собой бесконечные косы черных песчаных отмелей, мимо которых ладья шла добрых полдня, укрывшись за полосой суши от бурного волнения, превратившегося в настоящий шторм.

Ближе к полудню впередсмотрящий заметил разрыв в береговой линии. Направившись туда, мореходы обнаружили канал, или пролив, ведущий в широкую лагуну. Бросив якорь, мореходы оказались в поистине идеальном укрытии. Затем они спустили на воду лодку, и капитан с пятью другими членами команды направились на веслах к берегу, намереваясь высадиться на одном из больших северных островов, лежащих посреди океана, том самом, который островитяне с тех пор называют Тили.

Что касается судна, на котором они прибыли туда, то оно стало первым из кораблей, носивших название «Фарфарер» — название, словно эхо, передававшееся из поколения в поколение на протяжении более тысячи лет.

  Фарли Моуэт  «Фарфареры»                                                                                          

Авторы: 1379 А Б В Г Д Е З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я

Книги: 1908 А Б В Г Д Е З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я